***

      Люмин выглядит счастливой, проводя с ней время.       Аяка честно старается соблюдать приличия и не смотреть на неё дольше положенного по этикету, но не может. Может быть, она боится признаться себе в том, что не просто не может, но и не хочет.       Люмин… Удивительная. Она согласилась ей помочь найти неизвестную женщину, которой, скорее всего, и в живых нет, потому что и мама, и её подруги, и её редкая ласка были так давно, что кажутся не реальностью, а очень хорошим добрым сном.       Таким, какие обычно приходят в предрассветный час, которые страшно прервать нечаянным пробуждением, забыть, превратить в кошмар.       Люмин — как этот золотой сон. И Аяка неосознанно старается уберечь её, бросаясь ей наперерез, чтобы вступить в бой с укравшими у иноземных торговцев шёлк ронинами.       Может быть — это глупо. Слухи… Да, слава бежит по землям Тейвата впереди путешественницы и её летающей компаньонки. Слухи о подвигах этой девушки не дают повода сомневаться в её воинских умениях, но Аяка не хочет рисковать и бьётся сама.       Но чем ей рисковать? Разве что, собственным обликом в чужих глазах.       Но в них — Аяка позволяет себе заглянуть в лицо путешественнице открыто только в тот момент, когда никого из посторонних нет рядом с ними — безграничный свет, скрытая нежность и участие, а ещё… Восхищение?       Аяка впервые забывает контролировать своё лицо и несмелая, робкая улыбка тихой радости, как первый луч солнца, встающего из-за края моря, освещает её черты. Люмин изящным и точным зеркалом отражает её выражение собственным — несравнимо мягким и нежным.       Люмин принимает её подарок. Бережно держит в руках заколку — белую цаплю — так, будто боится помять перья изящной птице. И от этой нежности, когда Люмин беспомощно прижимает к груди простой, в сущности, подарок, Аяке хочется расплакаться. Особенно из-за того, что она значение символа цапли понимает, даже слишком хорошо.       Хозяйка лавки смотрит на застывшую фигурку путешественницы очень выразительно, потом переводит взгляд на Аяку и неуловимо кивает. Возможно, она поняла очень многое, но говорить точно не станет. Как и осуждать. — Спасибо, — шепчет Люмин, — Ты не могла бы…       О. Она ведь… — Да, конечно! — сразу же соглашается Аяка, — Давай, я помогу. Повернись…       Цапля — весна — раскрыв свои белоснежные крылья, летит и несёт перемены в своём клюве. Путешественница передаёт заколку, тёплую от касаний её рук и будто бы ожившую, в ладонь Аяке и та немного хитрит, касаясь подушечками пальцев чужой кожи, когда забирает птицу. Аккуратно собирает на чужом затылке мягкие светлые пряди, вплетает в них один зубчик, затем другой и, ещё раз проведя ладонью по затылку Люмин в немудрёной ласке, отступает на шаг. — Готово. Паймон, правда, красиво? Люмин очень идёт. — Паймон считает, что это безумно красиво! — тут же отзывается неутомимая фея, рассматривая новую причёску Люмин, — Тебе действительно идёт! — Спасибо… — возможно, Аяке кажется, потому что в неверном сумеречном свете оттенок кожи разглядеть невозможно, но у путешественницы слегка краснеют щёки. ***       Самым главным является то, что Люмин выглядит рядом с ней счастливой. Пытаясь разгадывать тайны дневника матери и прогуливаясь с ней по берегу моря. Готовая к бою и к долгой неторопливой беседе за трапезой. Держащая в руках ингредиенты для пиццы и только что пойманного светлячка. Всё это время она улыбается и Аяка думает, что вот она — настоящая воплощённая вечность, та, идеал которой пытается создать электро архонт. Мягкая, нежная, не меняющая своего выражения, мудрость веков.       И в тот же момент одёргивает себя, понимая, что ошибается.       Сёгун — буря, неутишимая и упрямая. Люмин — утренний бриз, в любой момент могущий унестись по собственному желанию в любую страну, сменить направление или обернуться штормом. У ветров много масок. И Люмин — ветер, а не штиль, которого хочет Райдэн, но никак не понимает пути, которым его надо достигнуть. ***       И слов будет мало. Для того, чтобы описать счастье, которое Аяка отражает хрустально-морозным элементом, исходящее от путешественницы, их не будет достаточно. Так что лучше бы им вообще обойтись без них. ***       Люмин выглядит счастливой. Аяка подмечает это как бы даже невзначай, просто оборачиваясь к путешественнице, пока они идут по лесу Тиндзю.       Одни.       В безмолвии чудесного детища природы, в который никогда не проникает солнечный свет — совсем одни.       Паймон и малыши-тануки не в счёт, фея уносится играть с радостно затанцевавшими при виде них духами, пробуждая так свойственную ей ребячливость.       А Аяка решается. — Я хочу показать тебе… Одну вещь, — она не смущена, совсем нет, — Это очень важно для меня.       Люмин серьёзно кивает ей, не оспаривая чужое решение и приготовившись смотреть в оба. Аяка внутри ломается от нежности, пока бесшумно ступает в прозрачную от спокойствия воду пруда. А потом, когда раскрывает веер, понимает ещё одну вещь.       Путешественница ведь не из Инадзумы. Строго говоря, она не принадлежит Тейвату совсем, но глобальный смысл сейчас значения не имеет.       Люмин не поймёт из развернувшегося перед ней прекрасного танца ничего. Ни единого движения, тщательно выверенного. Будь то поворот, взмах рукой, полёт раскрытого веера из ладони в другую — это не имеет значения. Мастерство танцовщицы, её изящность и эмоции, вкладываемые в представление девушка уловит. Но прочитать по имеющим каждый своё значение жестам то, что Аяка так хочет ей сказать — не сумеет. ***       Люмин уходит из Инадзумы. Аяка провожает её до причала, идя рядом с ней от самого святилища на горе Ёго, куда путешественница напоследок попросила её зайти, чтобы вместе полюбоваться цветением Священной сакуры. — Я была очень счастлива, — серьёзно говорит ей дитя звёзд и вечный ветер, который нельзя удержать на одном месте, когда солёные волны уже лижут опоры пирса.       Они стоят далеко, так, что им видно большую часть порта на острове, но их самих разглядеть невозможно. Аяка знает это место, она сама отвела сюда Люмин, чтобы ни с кем не делить светлую минуту прощания. — Я тоже, Люмин. Я… — Аяка тихо закашливается, закрываясь веером, у неё непривычно пересыхает в горле, — Я очень рада, что мы познакомились.       Она совсем не лжёт: ни себе, ни ей. Аяка не просит путешественницу остаться, не позволяет себе получить ложную надежду на то, что когда-нибудь она вернётся. Для вольных ветров, с которыми в Мондштадте, в самом начале своего путешествия, Люмин сроднилась, вплелась в их дыхание, склеилась намертво, царство вечности, тихая и стабильная пристань, которую может предложить земля сёгуна Райдэн совсем не подходит. Она для них попросту губительна.       И поэтому Аяка отпускает её со спокойным сердцем. Не позволяет себе тревожиться — о, она видела, на что способна эта маленькая, хрупкая с виду девочка в бою, она точно не та, о которой можно сказать «беззащитная».       Люмин растворяется во вспышке телепортации, в последний раз обернувшись к ней и Аяка запечатлевает в памяти эту искреннюю и светлую улыбку. Беззвучно просит у небес, всё же позволив себе одну маленькую слабость: — Пусть у неё всё будет хорошо.       И возвращается домой.