***

      Лисица пристально вглядывается расстилающийся перед ней лес. Вьюга, проносящаяся между деревьями, ей не помеха — она выросла в этом лесу, знает каждую тропку, обойдёт кругом любое дерево и по наитию перескочит ручей, пересекающий овражек, расцветающий сон-травой по весне. Лисица лениво зевает, укутывая мёрзнущие лапы роскошными серебристыми хвостами и прислушивается к вою ветра и треску снега в воздухе. Поводит пушистыми ушами и недовольно тявкает, когда со спины на неё напрыгивает маленькое и вёрткое тельце непослушного лисёнка-подростка, одного из тех, кому она строго-настрого велела оставаться в тёплом, тщательно скрытом от чужих глаз, логове.       Со стороны, наверное, лисёнок, с уже порыжевшим мехом, кажется прыгающим по странной формы сугробу. Старшая лиса поднимает один из хвостов и стремительно, но точно рассчитывая силу, сметает подростка в снег. — За что?! — доносится чихание из-за завесы поднимающихся в воздух снкжинок. — За непослушание, — невозмутимо отвечает серебристая, с прежней грацией возвращая хвост на место, — Кому я сказала оставаться в норе, пока не стихнет метель, а?       Смеются высоко на разные хрустальные голоса свиристели, укрывшиеся от непогоды и лисёнок, выбравшийся из снега смеётся им в ответ хрупким от возраста ломающимся голоском. — А почему ты ушла? — рыжее пятнышко приваливается к большому тёплому боку, старательно пытаясь обернуть своим — пока ещё одним — хвостом лапы так же, как это сделала старшая. Возня, как ни странно, веселит, а не раздражет. Буран утихает и время, что лиса провела в ожидании чего-то непонятного, щемящего сбившееся с ровного ритма сердце, оказывается потраченным впустую. Поэтому она не церемонится, вставая со снега, хватает за шкирку почти задремавшего лисёнка и плавным шагом, будто стелясь между деревьев утренним туманом, бежит к логову. — Я не маленькая! — верещит обиженный подросток и тут же летит на землю. — Ну так догоняй, — фыркает серебристая, продолжив бег.       За спиной у неё — всеобъемлющий белый снег, шорох блестящей шерсти и звук правильного — серебристая гордится тем, что хоть что-то сумела донести до непоседы — глубокого дыхания. ***       Строго говоря, логово или нора — не совсем правильные названия для места, служащего кицунэ домом. Это, скорее, сеть подземных ходов, сначала по-звериному узких, но ближе к центру становящихся всё просторней.       А центр — настоящие хоромы, созданные для лисьего народа мастерами подгорного царства. За хорошую цену, конечно же, но ни разу хвостатым ещё не пришлось пожалеть об отданных драгоценностях.       Серебристая лисица ловко петляет по проходам-пещерам, по потолку которых вьётся изукрашенная сияющими нездешним цветом смоцветами-звёздами, Небесная река, ступает на беломраморную площадку-ступень и перекидывается в человеческое обличье, заставляя лисью шкуру осыпаться на блестящий камень хрустальной пылью вышивки на чёрном подоле длинного кимоно. — Я тоже так хочу! — спотыкается о ткань рыжая и валится без сил на бок. Упрямая. Она действительно догоняла старшую всё то время, пока лисицы бежали домой, не прося передышки и стараясь не показать своей слабости. — Через сотню лет — сможешь, — тепло улыбается кицунэ, отводя с лица тёмные прядки нетронутых сединой волос и, наклоняясь, бережно прижимает к груди уставшего подростка, — Думаю, из твоего поколения, у тебя будет самая яркая шерсть. И самые длинные ноги. — Это почему это? — возится в тёплой хватке рук лисёнок. — Потому что ты бежала за мной долго и упорно, не отстав ни разу, — поднимается по лестнице кицунэ, — Значит — бегунья отличная. Может быть, даже огнём обучишься владеть, при должном старании. Но это всё будет гораздо позже. Сейчас — спи. «Ума не приложу, как она выбралась из логова!» — виновато глядит на неё разволновавшаяся мать, принимающая тёплую ношу из рук в руки и благодарно склоняющая голову перед старшей женщиной. Серебристая кивает. «Я была удивлена не меньше. Если пожелаешь, я могу принять её в ученицы, когда подрастёт. Ей хватит любопытства сунуть в моё искусство нос и упрямства — им овладеть.» «Благодарю, госпожа, об этом ещё рано думать, но подобной возможности я не исключаю.»       Серебристая тихо смеётся и уходит в дальнюю половину подземного чертога. ***       Ночь после метели светла и холодна — ударяет мороз, разгоняющий облака. Свиристель, готовый огласить недовольной трелью овражек, захлопывает клюв, едва тёмные глаза старшей кицунэ встречаются с его глазками-бусинками. Птичка медлит мгновение, топчась по ветке, потом решается и слетает женщине на приглашающе вытянутую ладонь.       Лунный свет отражается в маленькой проруби разломившего лёд ручейка, блещет там серебром древних сокровищ, обливает сиянием её фигуру и тонет в чёрном шёлке одежд. — Здравствуй, лесная госпожа, — доносится из-за спины бархатистый голос. Испуганный свиристель вспархивает с тонкого пальца, уносясь вверх, когда серебристая стремительно оборачивается к ухмыляющемуся всем выражением острой морды чернобурому лису. — Я почти замёрзла, пока тебя ждала! — недовольно тявкает она уже зверем, распушив по-павлиньи хвосты. Пришелец лающе смеётся, склоняя голову набок. — Если бы замёрзла, то перестала бы ждать.       Ей не хочется признавать чужую правоту, поэтому она только гордо фыркает и отворачивается. — Не обижайся, госпожа, — обходит её лис, блестящий в лунном свете едва ли не сильнее, чем она, — Пойдём охотиться. Недалеко бегают молодые зайцы. Так и лучатся глупостью и самодовольством. — Предлагаешь побегать? — интересуется серебристая, потягиваясь всем гибким телом. — Отчего бы и нет.       Зайцы, намеренно вспугнутые ими, бросаются бежать, отчаянно пытаясь запутать неровные цепочки следов. Охотники стелются за ними надавно и тщательно выверенном расстоянии, периодически заставляя зверьков сворачивать в нужную им сторону.       Красиво, должно быть, выглядит со стороны. Она — белая, он — чёрный, мелькающие между деревьев быстро, как смазанные утренние видения и так же изящно.       Им надоедает гонять уже почти смирившихся зайцев далеко заполночь и лисы наслаждаются поздней трапезой на заметённом снегом краю овражка. — Ну как, развеял свою тоску? — пытливо глядит в глаза черному лису лесная хозяйка, — Не жалеешь, что поселился среди людей? — Иногда жалею, госпожа, и тогда прихожу к тебе, — в чужом тоне за напускным спокойствием сплетаются печаль и радость, неразменные и неразлучные. ***       Лисьи следы у кромки воды. Охотничьи псы поджимают хвосты и в страхе вертятся у коней под ногами, лишь бы не подходить к петляющей цепочке.       Этих лис псы боятся.       Женщина в чёрном кимоно, надёжно спрятанная родным лесом от чужих глаз, иллюзией отбивает собакам нюх, зная, что то же самое делает с конями гибкий, словно ива, мужчина, что едет по правую руку от молодого господина.       Люди недоумевают тому, что следы так внезапно обрываются, будто бы звери попросту испарились со дна овражка. Люди шепчутся, будто лес заколдован.       Люди боятся и поворачивают назад.       Серебристая только улыбается, ловя внимательный взгляд ночного пришельца.       Он щурится хитро и качает головой, храни, мол, свои секреты.       А никакого секрета здесь нет, думается лесной хозяйке, когда она, выждав достаточное время, чтобы охота точно скрылась из её владений, перекидывается зверем.       Всё же девятью хвостами следы заметать гораздо удобнее, чем всего одним.