***

Последнее, что он помнил, это мигание красных ламп и то, как что-то горячее плеснуло неожиданно в его сторону. Он не помнил, как отключился, но в перепонках стоял этот шум его же крика, его же звуков боли, обиды и отчаяния. Вероятно, он тогда спрашивал себя: "Почему? Зачем он это сделал?" *** — А ведь раньше мы с тобой часто проводили время, играя с палками, — вспоминал лежащий рядом Кёрли, смотря на мигающую лампу. Как же много времени они провели в космосе, под защитой железных стен. Который раз Кёрли удосуживается чести звания капитана, сжимая руки и несомненно радуясь своим достижениям. Его заметили многие даже несмотря на то, что давно уже развился век технологий, а ненужный живой экипаж, который находится под чьей-то властью и ответственностью, сменился роботами, ни капли не хуже этих самых людей. В последнее время Кёрли часто разговаривает о прошлом. Как они с друзьями во дворе проводили время, как учились, списывали во время самостоятельных, как жаловались, как обучались делам по своей будущей профессии. Кёрли присуще вспоминать былое, но даже так, часто он этого не делал. Бывало поддавался ностальгии перед сном или во время пилотирования этой махиной, везущей в грузовом отсеке товары на продажу. Но в последнее время он начал буквально заебывать своего друга философскими речами да воспоминаниями. — Я даже помню как однажды бегал за одной девчонкой. Она была такая хитрая, с характером. Высосала из меня все, а потом ушла к тому, что постарше, мудрее, — Кёрли посмеялся хрипло, а после перевернулся на живот и посмотрел вниз. — Ты спишь? Ответь да. Нет. Не отвечай ничего. Просто лежи, делай вид, что спишь. Не говори ничего! — Нет. — низко отвечают с нижней полки, и Кёрли смеется, смотря вниз, на свисающую руку второго капитана корабля. — Обычно ты смеешься с этой истории и вспоминаешь мою кислую мину, — Кёрли улыбается. Его улыбка нежная и подбадривающая. Она словно сияет. Единственную лампу капитан закрывает своей головой, но ее, улыбку, все так же отчетливо видно. Даже слышно. — Думаю, это уже давно перестало казаться таким смешным, — устало произносит Джимми, смотря на затемненное лицо Кёрли. — Хотя, учитывая, что в ту пору ты рисовал в тетради по философии... — Значит, это все еще смешно? — капитан вновь скрывается где-то в своей койке. Джимми тихо смеется, а Кёрли, словно зараженный, смеется следом. — Ты почему не спишь? Наверное, сейчас ночь. Стоило бы отдохнуть перед завтрашним днем. Важным днем. — Я знаю. Не хочу, — протягивает капитан. — Сон совсем не идет. Холодно как-то, да и не устал я за сегодня, если честно. — Не устал? Ты как ошпаренный летал по всему кораблю от одного места к другому, попутно стараясь помирить Дайске и Свонси и снабдить медпункт пачкой дезинфицирующих средств, — напоминает Джимми, складывая руки под голову и смотря в прогнутый под чужим телом матрас. — И ты еще говоришь, что не устал? — Но я правда не устал, — упирается Кёрли, со скрипом приподнимаясь. — Я даже готов сделать что-нибудь еще! — Тогда сходи в каюту к нашим засидельцам и расскажи им, как ты не устал. Посмотрим, от чего ты вылетишь в первую очередь. Второй капитан смеется, не замечая, как Кёрли уже опустился босыми ногами на железный пол. Была бы тут Аня, сразу начала причитать о том, что так нельзя. Но они ведь тут одни? Абсолютно одни. В полупустой капитанской спальне, состоящей из двухъярусной кровати, двух тумб и одного стола со стулом. На столе валяются инструкции, стаканы, пара ложек, и весь бардак принадлежит Кёрли. Вот настолько капитан, привыкший следить за порядком в чужих столах, не может навести порядок у себя, подвергаясь из-за этого упрекам да насмешкам со стороны друга. Кёрли смотрит на лежащее тело. Он явно о чем-то размышлял, что-то задумал, а вот что именно — неведомо никому. Джимми смотрит в ответ. Пытается уловить его мысли, старается как-то направиться в его русло реки, чтобы подумать, как он. — Джимми, — внезапно разрывает тишину капитан. — Если бы ты знал, что этот полет — наш последний, какие были бы твои действия? *** Принтер долго распечатывает буквы. Послание со станции «Пони Экспресс» было длинным. Лист А4 печатали нудно, долго, да так, что начинало колоть пальцы. Джимми покинул комнату минутой ранее, давая провести время в одиночестве. Обрывки фраз, точки и выделенные капсом слова настораживали, беспокоили. Как только принтер оставил в покое лист бумаги, то Кёрли сразу выхватил из его пасти послание, бегло пробегаясь по строкам взглядом. Нет-нет-нет, быть не может! Как так? Это их последний взлет? Последняя вылазка? В чем они провинились? Вопросы комком осели в глубинах мыслей, не давая обдумать ситуацию. У них на борту товары, на борту экипаж с людьми, которые явно не от веселой жизни пришли сюда работать, а они, твари, пишут о таком? Да им же лететь вместе еще месяцев десять точно! Как же сохранить все это в тайне? Голова гудела. Глаза раз за разом бегали по тексту. Но он уже напечатан, послание есть, а на документе стоит печать, и ставили ее без надежды, что экипаж подпишет документ. *** Кёрли в последнее время ходил невесел. Из раза в раз это подмечали члены экипажа, подходя к Джимми и интересуясь о состоянии капитана. Он лишь пожимал плечами, говорил, что все в порядке, а сам перед тем, как лечь спать, шарился в личных вещах друга. Что же так резко изменило поведение весельчака? Почему Джимми не знает о том, что что-то произошло? Неужели Кёрли ему не доверяет? Мысли сбились. Второй капитан в очередной раз бросил сумку Кёрли в кучу барахла, со скрипом осел на койку и опустил голову. Раздражение. Некая обида росла в сердце острыми корнями, выбивая себе дорогу к жизни. Зубы заскрипели, Джимми резко поднимается и ударяет кулаком о железную конструкцию стены, сразу же отскакивая и начиная трепетно растирать резко заболевшую руку. На шум явился Кёрли, проходивший рядом с каютой. — Джимми? Я слышал звук, похожий на удар чем-то тяжелым по металлу, — как-то неуверенно оповестил капитан, заходя в каюту. Дверь за спиной закрылась. — Тебе послышалось. — резкий ответ, после чего тот убирает руку. — За чем ты шел? Наверное, за чем-то очень важным. — Да, по мелочи. Хотел глянуть, как обстоят дела в хозотсеке, — Кёрли подходит ближе, аккуратно опуская руку на плечо друга. — Джимми, все в порядке? — Все в порядке. — рука больше не ныла. Кёрли окидывает взглядом друга, после чего выдыхает и расслабляется. Либо он смирился с молчанием, либо поверил, третьего не дано. Джимми опускается на кровать позади него, а следом опускается и Кёрли. Оба сидят в полном молчании. Тишина хоть и режет по ушам, но зато дает возможность собрать в кучу мысли. Никто так и не заговорил. Оба тупо молчали до момента, пока в комнату не влетел легкий стук. Аня. Было понятно по звуку. Медик осторожно открывает дверь, окидывает взглядом обоих, а после кивает Джимми в сторону выхода. Он понимает, поднимается и молча уходит, оставляя Кёрли одного. И почему он промолчал? Он должен был сейчас поговорить с Джимми, пока они одни. Одни, и никого рядом не было. А сейчас она взяла и увела его, вероятно, для какого-нибудь очередного психологического обследования. *** — Я так не могу больше, не могу... — слезы, хрипотца, сорванный голос. Воспоминания крутились в голове, сметая все в буран. Пальцы сжимали черные волосы, грудь часто вздымалась, а голос дрожал. Всхлипы. Слезы. Горе. Отчаяние. — Я больше так не выдержу... — слезно повторяет сидящая в одинокой медицинской палате. Свет вокруг неприятен. Непристойно выжигает атмосферу. Запах спирта и прочих медикаментов не позволяет нормально вдохнуть. Все же у воздуха есть запах, когда находишься в таком месте. — Не могу... я должна рассказать. Должна... Так больше продолжаться не может. Единственный медик на всем корабле поднимается с насиженной койки, открывает дверь с засова и вылетает из медпункта. Лестница, пролет, поворот, коридор. Дверь открывается сама, надпись на ней: "Кабина пилота", внутри — пусто. Тело охватывает страх. А вдруг сейчас к ней зайдет не тот, кого она ждет? Она оборачивается и взвизгивает. — Ну-ну, Аня, ты чего? — подхватив под спину медика, капитан помог ей нормально встать, после чего отстранился — У тебя должна быть весомая причина находиться здесь. Что-то произошло? — Капитан, Кёрли, ты должен меня послушать очень внимательно... — она шепчет, отводит взгляд, нервничает. Пальцы бледнеют, скулы краснеют, зрачки от страха дергаются. Кёрли кивает, словно позволяя ей говорить. — Я... я не знала, как тебе рассказать. Я должна была рассказать раньше, я знаю! Но я не могла! — капитан поворачивает кресло за ее спиной в момент, когда Анна опускается назад, плюхнувшись на мягкий покров пилотского кресла. — Это произошло месяц, а то два назад, я не знаю! Тогда вы с Дайски и Свонси ушли в хозотсек, а я хотела всего лишь вздремнуть! Но... — она явно боялась. Боялась чего? Говорить? Рассказывать? Боялась почему? Стыдно? Засмеют? Ей было больно. Кёрли видел, как ей больно. Но как он может ей помочь? Рука аккуратно легла на колено, отчего Аня резко дернулась, готовая выпрыгнуть в открытый космос, но девушка успокаивается, посмотрев в голубые, небесные глаза. —... Джимми... Он... *** Джимми, он любил после нудных бесед и откровенных касаний полежать на своей кровати в обнимку с Кёрли. Вечно трогал и перебирал его волосы, гладил руку, обхватившую его туловище. Джимми был жутко тактилен. Да так, что порой Кёрли боялся оставаться с ним наедине. Он любил лапать, а еще больше любил добавлять в это неизвестность. Сегодня он нежен, аккуратен и трепетен, а вчера он груб, небрежен, и ему плевать на все вокруг. Эта черта пугала, но жутко притягивала. Джимми любил тянуть. Он тянет волосы, время, оттягивает момент сладости, ни разу не попав на гадость. Джимми кусался. Часто и везде. Он мог искусать шею, ключицы, лицо и запястья. Особенно ему нравилось кусать руки. Он любил их, начиная с плеч и заканчивая пальцами. В шутку он грозился отрубить Кёрли руку и забрать ее с собой, чтобы его частичка всегда была рядом. Страшно. И как же теперь ему верить тому, в какие подробности жизни Джимми ввела его Аня? Соврала? Приукрасила? Как мог Джимми, этот Джимми, лежащий сейчас под ним, совершить такое преступление? Почему именно она? Как Кёрли не заметил резких изменений в поведении у, вроде как, друга? Он не стал заострять внимание. Может, ей это приснилось? Трепет Джимми у его волос остановился и тело под ним томно задышало. Кёрли взглянул в умиротворенное лицо друга, оставил след от губ на его лбу, а после уснул на груди второго капитана, думая обсудить с ним все завтра. *** Торт разрезан, экипаж съел по кусочку, но все с такими лицами, что хочется блевать. Джимми разозлился даже больше Свонси. Он стоял со страшным лицом поодаль. Он не думал, просто стоял и мял руками подол зеленой униформы. Кёрли было больно и стыдно, хоть он и не имел никакого отношения к решению их начальства, начальства «Пони Экспресса». Кёрли было обидно, что экипаж разозлился на него, словно это решение от него зависело. И с такими лицами им лететь еще около 300 дней... Кёрли с горечью смотрит на Джимми. Последний обводит его своим обидчивым злым взглядом, фыркает и выходит из общей комнаты. Вся атмосфера праздника, которую подготовил экипаж для него, улетучилась. Один Дайске старается быть навеселе в стороне, стараясь убедить Аню, что все будет хорошо. А Кёрли просто стоял и смотрел, как его экипаж мысленно мириться с судьбой. Капитан не замечает, как Джимми подходит, хватает его под локоть и уводит в сторону. — Это все правда? — он все еще был рассержен новостью. Кёрли неприятно кивает. — Почему ты не сказал мне первым делом? — Я собирался, но... — Но вспомнил, что ты лучше меня? — он хмуро хмыкнул, после чего отпустил руку Кёрли, заранее потянув его вперед так, чтобы капитан стал перед ним лицом к лицу. — Ты вечно идешь впереди меня. Скоро ты и вовсе забудешь, что я сзади?! — Почему? С чего бы? — Кёрли поджимает губы. Ему неприятно слышать эти слова со стороны Джимми. Очень неприятно, очень обидно, очень больно. — Ну, а почему ты не рассказал мне? — молчание. — Ты обделил меня, приравнял к членам экипажа. Ты опозорил меня перед ними, — молчание. Молчание раздражало, и Джимми нахмурился, толкнул Кёрли в стену и ушел из коридора в каюту, оставив Кёрли одного. *** Взгляд устремлен куда-то в потолок. Зачем он здесь? Для чего? Почему он все еще в сознании? Почему он все еще дышит? Почему его мозг не расплавился, как кожа по всему его телу? Нет, он не живой. Он сейчас вообще не живет. Он просто существует, чувствуя себя ужасно, отвратительно. Ему больно и плохо. Он в кошмаре. Все, что он может, это дышать, смотреть и слушать, как из угла в угол ходит и матерится Аня. А ведь он так и не решил ее проблему. Он так и не поговорил с Джимми насчет того случая в каюте экипажа, так и не рассказал ему последствия той внезапной близости. А Аня не сможет. Она боится Джимми, боится ему говорить, и только сейчас, лежа без возможности двинуться на койке медицинского пункта, он это понимает. Теперь он видит, как Аня ежится и нервничает, когда Джимми стоит рядом, а уж тем более когда пытается ее коснуться. Она становится резкой, старается спрятаться от него, но теперь то ей никто не поможет. Он видит, как Аня с тоской смотрит в сторону приходящего Дайске, как грустно опускает глаза и отворачивается. Она забывает дать обезболивающее. И он не знает, специально она, или и вправду настолько устала от всего происходящего. Она старается не оставаться с дышащим трупом в комнате надолго. Старается уйти, оставить его одного на некоторое время. Он не знает, что чувствует из-за этого. Тоску, печаль, отчаяние? Не знает! А может ему и лучше? Он выглядит сейчас явно хуже, чем Джимми. Потрепанный капитан, который теперь руководит экипажем один. Ох, как он смотрит... Что случилось, Джимми? Что произошло за эти жалкие 7 дней, которые лежит тут Кёрли? По его же вине он выглядит так плачевно, отвратно, ужасно, что хочется блевать. Джимми противно. Ему не грустно. Что должен чувствовать человек, друг которого сейчас — дышащий труп? Да он даже ходить не может, чтобы назвать его зомби из тех самых сериалов про апокалипсис. Ну почему он так смотрит? Он же, вроде как, клялся ему одной ночью, что будет любить его любым, что никто и никогда не сможет их разлучить. Но он завидовал. Он сам ему говорил, что не хочет оставаться позади. Значит точно завидовал. Это ужасно, ужасно, отвратительно. Может быть, Кёрли сам виноват? Свонси не приходит в палату к капитану совсем. Он вообще знает, что больной капитан лежит здесь? Свонси занимается обучением Дайске, но ведь он может найти время прийти и подбодрить полутрупа тем, что все не его вина и они справятся... Они ведь команда. Кёрли больно от этих слов. *** Нет-нет-нет, не давайте ему обезболивающее! Он не хочет их принимать постоянно! Но именно они дают ему возможность "жить". Да, он чувствует себя отвратно, но приняв эти пилюли ему же становится лучше? Правда? Так вот как чувствуют себя зависимые от табака, алкоголя и наркоты. Тогда нет. Аня, нет! Не забывай! Вспомни про лежащего и страдающего Кёрли! Не забывай дать ему эти чертовы таблетки, засунь их в глотку, но не забудь! Он не хочет лежать здесь, пока тело вновь жжет. Нет-нет-нет, не просто это сделать, Джимми! Сделай это сама, ты ведь медик! Но Кёрли молчит. Он лишь больно мычит, когда Аня уходит, и они остаются наедине. Раньше Джимми бил. Бил его за то, что ему больно. За то, что он жив. Ну, как жив? Он существует. — Знаешь, Кёрли, — его голос больше не кажется успокаивающим. Он крайне мерзок и отвратителен, но все еще нравится, действуя подобно дозе. — А ведь я завидовал. Завидовал и скрывал... а сейчас я понимаю, что зря... — проговорил он, смотря на перебинтованного Кёрли. — И теперь я не могу повторить в то, что хотел сделать. Джимми опускает голову, сжимает обезбол, а после хватает за сгоревшую нижнюю челюсть, открывая рот и пихая в глотку лекарство. Как же больно. *** Сколько прошло дней? Сколько бы им осталось лететь, не случись этой катастрофы? Хотя какая разница. Совсем недавно раздался оглушающий выстрел где-то внизу. Сейчас все, что остается Кёрли, это смотреть на тело сидящей рядом мёртвой Ани. Аня, Анечка, Анюта, зачем ты так? Это из-за того, что он тебе не помог? Какой же он урод, не так ли? Ну, а что он мог поделать? Выкинуть второго пилота, своего друга и возлюбленного посреди космоса? Возлюбленного? Что за бред. Для Джимми Кёрли был лишь рычагами, которыми он свободно пользовался. Мерзость. Мерзость, мерзость, мерзость! Как Кёрли такое допустил? Все, что он может прямо сейчас, это лежать. Правда, ему уже не так больно. Неужели у него есть шанс на то, чтобы остаться в живых? А? Джимми? В руках у него использованный пистолет, которым могла бы воспользоваться Аня, чтобы защититься. От него. От Джимми. И сейчас она была бы жива! Но нет. Им воспользовался ненормальный псих, что нёс во второй руке последнего члена экипажа. Судя по всему, мёртвого. *** Кёрли видел в жизни все. По крайней мере теперь. Боль в отрубленной ноге уже не так сильна и страшна, потому что нога вернулась к хозяину, правда не через те пути, которыми могла бы. Джимми стоит на коленях. Он плачет. Ему плохо и больно, как и Кёрли. Им обоим плохо. Они оба виноваты в произошедшем. Виноваты оба! Но Джимми считает, что Кёрли заслуживает жить. Последняя капсула достается тому, кто уже мёртв. Тому, кому нет смысла жить дальше, ведь никто не будет за ним ухаживать. Кёрли чувствует холод по телу, на котором нет кожи, и приглушенно слышит, как Джимми использует последний патрон на себе. В глазах темнеет, камера покрывается изнутри льдом, и последнее, что видит Кёрли снаружи - упавший замертво Джимми, и его кровь повсюду. Кёрли видел все. Начиная с катастрофы и заканчивая её последствиями. Он видел, как из-за его бездействия умерла невинная душа, видел, как единственный лучик света всего экипажа получает в лоб топором и как единственный, кого за всю свою чёртову жизнь он любил, перебил их всех. "Джимми, ты не виноват", — гласит голос где-то внутри. Но Кёрли не может сказать это. Да даже если бы мог, не сказал. Уж слишком это безответственно.