Часть 1

Порция надеялась, что ей только казалось. В груди уже появилось знакомое давящее ощущение, которое она попыталась прогнать глубоким вдохом, лёгкой улыбкой и несколькими глотками терпкого травяного настоя. Ругаться с самого утра не хотелось. — Повтори, пожалуйста, — попросила она как можно более спокойным голосом. Девушка перед ней досадливо поджала губы и повторила: — Прачкам не удалось отстирать рубашку господина. Она переступила с ноги на ногу и вздёрнула подбородок, глядя сверху вниз. Улыбка на губах дрогнула и застыла. Служанка хмыкнула. На хорошенькой тонкой шее мелькнули звенья тонкой золотистой нити, которой ещё вчера не было. Значит, не показалось. Порция медленно кивнула и скользнула пальцем по кромке чашки. Девочку жалко. Миловидное юное лицо, светлые, как у всех, волосы. Следующим подарком станет рубиновый браслет и, если не повезёт, ожерелье в комплект. Когда он пришёл позавчера, забрызганный кровью после очередного допроса, она сказала, что рубашка безнадёжно испорчена. Но он, конечно, не послушал. Порция не виновата, совсем нет, в конце концов, не она придумала, что кровь намертво въедается в ткань, но… Она передёрнула плечами, пытаясь прогнать налившее тело напряжение. — Сообщить госпоже Истем, чтобы она ждала юную леди вечером в гости? Порция вздрогнула. Кивнула, поворачивая голову к дальней части залитой солнцем террасы, где её крошка-дочь играла под присмотром няни. Верно, ей лучше быть как можно дальше от дома, когда вернётся отец. Наконец, служанка ушла, и Порция ненадолго осталась одна. Есть больше не хотелось. Ничего, впрочем, не хотелось, кроме одного – чтобы время шло быстрее и ожидание не тянуло жилы. ***Когда она вошла в комнату, он уже знал. Его новенькая девочка наверняка рассказала, глупая, непроницательная, не знающая… Пальцы подрагивали, плечи ощущались одеревеневшими. Порция заставила себя сделать ещё несколько шагов и остановилась недалеко от потрескивающего очага. Разожжённое пламя разгоняло вечерний полумрак и пускало по его лицу зловещий рыжий свет. — Есть, что сказать? Она покачала головой. К губам подкатила тошнота, если скажет хоть слово… Он всё равно это сделает, только будет хуже. Глубокий вдох. Дор поднялся из кресла, и Порция усилием воли подавила желание отшатнуться. Чем быстрее, тем лучше, да? Но он не торопился, наслаждался, пил её оцепенение и страх насмешливыми глазами. Никого, кроме них двоих, в доме больше не было, она позаботилась об этом заранее. Он подошёл ближе, и на этот раз её ноги сделали крошечный шаг назад. Сердце билось быстрее и сильнее, чем обычно, словно боги могли услышать его бой, словно им было бы не всё равно. Дор склонил голову, ухмыльнулся уголком рта. Её лица коснулись винные пары его дыхания. Тошнота только усилилась. — Уверена? Несмотря на ухмылку, складки его рта оставались жёсткими, в глазах, помимо удовлетворения страхом, горел злой холодный огонь. Сильнее, чем обычно. — Он умер, — поняла она, содрогаясь. — И ничего не сказал… Угадала правильно. По лицу Дора пробежала дрожь бешенства. Он раздражённо сдвинул брови и едва ли не зарычал. Порция осеклась и тихо сглотнула. Причина будет вовсе не в рубашке. — Верно. Так что… Самое время прекратить упрямиться и начать говорить. — Я больше не вижу будущего, — повторила она в сотый раз. Больше ничего добавить не успела. Он ударил не так сильно, как мог бы. Всего лишь обожгло щёку, а не сбило с ног. Порция судорожно выдохнула. По телу разлилось облегчение: ждать всегда хуже, чем терпеть. Уголок рта саднило особенно сильно. Она на пробу провела по пересохшим губам языком и размазала кровь. Дор подошёл ближе и с нежностью провёл холодными пальцами по её лицу, убирая разметавшиеся волосы, осторожно заправил их за ухо. Они не закончили. Порция давно усвоила, что боги не слышат людей. Боги далеки и холодны, как звёзды, зажжённые первым из них, и интересны им только они сами. Порция знала, что никто не придёт. И всё равно цеплялась за единственную молитву, которую не смогли выбить из неё ни жизнь, ни давно оставленная учёба в храме, ни даже эта вот рука, сжимающая волосы так сильно, что светлеет в глазах. Но тайноглазый молодой бог никогда не являлся на зов. ***Когда это произошло впервые, Порция была вне себя от красной обжигающей ярости, заявилась к отцу, зло высказала все свои претензии, требовала признать их брак недействительным. Была уверена, что отец… нет, не придёт в такую же ярость от мысли, что обидели любимую дочь. Но что он хотя бы возмутится, не позволит так обращаться с собственной кровью. Теперь она умнее. Теперь она всё ещё чувствует ярость, но уже остывшую, блёклую, отчаянную. Теперь она не требовала и не кричала, теперь она вышивала, сидя в своей комнате напротив окна в сад, и высоко собранные волосы открывали лицо солнцу. Прятаться уже было глупо. Никто из обитателей поместья не счёл бы фиолетовые пятна на её коже чем-то необычным. Ветер приносил ароматы тубероз и отдалённые голоса садовников. Порция всем говорила, что это Авестина неудачно задела её деревянной игрушкой. Никто, конечно, не верил: ни один ребёнок не бьёт так точно. — Письмо от принца Алиссера, — объявил самодовольный голос. Служанка, та самая, опустила свёрнутый и перевитый шнурком свиток на стол. На её пальце мелькнуло новое колечко с золотистым камешком, по стоимости такое потянуло бы на рабочую лошадь. Утром она позволила себе прикрикнуть на кухарку. Наверняка примеряла на себя роль госпожи поместья. Сердце тронула жалость. Девочка просто не представляла, что её ждёт. Её высокомерный взгляд открыто прошёлся по лицу Порции. Он заставил гореть уши и прятать собственные глаза. Все видели, какой слабой и жалкой она была. Благородная леди, принцесса, почти-жрица, как же. Её презирала даже эта девчонка, едва приступившая к работе. Порция медленно выдохнула, аккуратно вытягивая нитку из очередного стежка. Синие птицы и жёлтые цветы, выходило красиво. Готовую рубашку отправит младшему брату, пусть носит и вспоминает, что дома его ждут. Вышивка помогала успокоиться, занять руки, пока мысли мечутся, как в клетке. Эта девочка… на неё глупо злиться. Она просто не знала. — Благодарю, — с усилием сказала Порция, поднимая глаза, когда поняла, что уходить девочка не собирается. — Можешь идти. Девушка лишь слегка кивнула, будто ненароком расправила юбку нового платья, сшитого из дорогой лёгкой ткани, из которой шились многие наряды принцессы, и только потом ушла. Порция хотела бы предупредить, но знала: её не послушают. Никогда не слушают, никогда не верят. Она может только смотреть. ***Через несколько дней Порция сочиняла ответ Алиссеру, сидя в одиночестве на малой террасе. На столе перед ней лежало полученное от него письмо. Надо было отправить раньше, но она не знала, что писать. Правду… не хотелось. А ложь выдумывать не было сил. Оставалось балансировать на грани, с преувеличенным вниманием описывать бытовые моменты: цвет распустившихся бутонов фрезии, ритуал в честь великой богини-небо, то, как Авестина научилась выговаривать «не буду»… Вдруг Порция замерла на середине выводимой буквы. За спиной послышался едва слышимый шорох. Его приближение она могла бы почувствовать даже оглохшей и ослепшей. Главный признак – оцепенение во всём теле, грудь будто сжало в огромной ладони, едва получалось сделать вдох. Он заглянул ей через плечо, бархатисто хмыкнул над ухом и поцеловал, как всегда, в волосы. — Как дела у малыша? — Делает ус-успехи, — выдавила Порция сквозь комок в горле. Он пальцем коснулся её шеи и мучительно медленно провёл им вдоль позвоночника вниз. От этого прикосновения во все стороны разбегались мурашки. Затем, наигравшись, Дор перегнулся через Порцию, упираясь одной рукой в стол и заставляя её съёжиться, лишь бы его не касаться, и взял письмо Алиссера. Больше всего хотелось ударить по кисти и вырвать хрупкий свиток, спрятать от проклятых глаз. Алиссер – святое. Алиссер – единственное хорошее, до чего руки Дора ещё не дотянулись. Алиссер – порой единственная причина не сдаваться. Дор так хорошо это знал… Пробежавшись по прыгающим энергичным строчкам, он небрежно бросил письмо обратно. — Напиши про меня, — усмехнулся он, обхватил её подбородок одной ладонью и мазнул большим пальцем по сине-зелёному подтёку, размазывая тупую боль. — Что я оставляю в твоей жизни неизгладимые впечатления. Его мурлыкающий тихий смех только сильнее сжал вокруг лёгких рёбра. Когда Дор наконец ушёл, она рыдала в смятый начатый ответ. Письмо сестры принц Алиссер получил позже, чем ждал. ***В один из следующих дней Порция искала дочь и заглянула в комнаты прислуги. Няня часто брала туда Авестину на дневной сон, там было тише, чем в детской. Ни няни, ни дочери в комнатах Порция не нашла. Зато… — Г-госпожа! — испуганно всхлипнула девушка, прижав ладонь ко рту. Без высокомерного вида, всю в слезах и с растрёпанными волосами, Порция даже не сразу её узнала. А потом присмотрелась. Тяжело вздохнула. Порция ненавидела быть правой в таких ситуациях. Она молча вышла и вернулась через несколько минут. Девушка смотрела на неё во все блестящие влажные глаза, сидя на своей кровати, шмыгала носом. У неё дрожали губы. Порция вложила ей в руку маленький стеклянный флакон с пробковой крышкой. — Помогает… от этого, — сухо пояснила она, указывая подбородком на шею девушки. Как она и думала, ожерелье и пара браслетов в тон. На красивой светлой коже уродливыми кольцами темнели багрово-фиолетовые пятна, один-в-один по форме пальцев, которые Порция узнает везде. Она собиралась уйти, но девушка, вдруг разрыдавшись снова, бросилась на колени и вцепилась судорожными пальцами в её подол, прижалась к нему лицом. — Г-госпожа… — Она качала головой и тряслась, влажно подвывая. — Простите, простите, госпожа… я не… простите… Порция выдохнула в потолок, чувствуя, как начинает печь глаза. ***Дор смотрит с интересом, который она ненавидит, откладывает в сторону кинжал и точильный камень, откидывается на спинку кресла. У Порции сердце колотится в ушах, заглушает звуки её собственных движений, язык липнет к нёбу. — Итак? Вместо ответа она сжимает пальцы в кулак, прикрывает глаза и падает на колени в шаге от его ног. Он такое любит. Даже не видя его лица, она знает: он улыбается. А у неё лицо идёт дрожью, пока не застывает гладкой безразличной маской, сведёнными от напряжения надбровными дугами. — Позволь угадать: есть, о чём попросить? Она отрывисто кивает, не поднимая взгляда от блестящего начищенного пола. Дор мягко смеётся, наклоняется, цепляет двумя пальцами прядь её волос. Прикосновение омерзительно, всё омерзительно, её тошнит… В первый раз, чтобы решиться на такое, ей потребовались недели. Сейчас её ноги подгибаются от одного недовольного взгляда. Порция ловит его ладонь своими, гладит пальцы, массирует запястье, смотрит из-под ресниц. Она пытается найти в себе злость, раздуть её, ибо из злости силу черпают боги, ей ли не знать, но внутри неё нет ничего. Только тупой страх и такая же тупая покорность, вбитая силой и вот этой же самой рукой. Может быть, потому от неё и отвернулись боги. Равнодушные, далёкие, холодные, злые – они не терпели слабости. — Отправь девушку к Виларам, — просит она тихо. Порция знает, что он не откажет, выполнит почти любую её просьбу, если она просит так. Дядюшка, наверное, восхитился бы числом жизней, которые ей удалось сохранить, просто преклоняя колени, если бы, конечно, мучительный стыд накрепко не завязал ей язык. Он трогает её волосы. Накручивает прядь на палец, заправляет за ухо, слегка тянет, крутит, разглядывает, как цвет белого мёда отражает солнечный свет. Порция отрезала бы их и сожгла в очаге, если бы за одни эти неосторожные слова, глупую отчаянную угрозу, он однажды не заставил её рвать собственной кровью. Дор любит её волосы. — О, вы ревнуете, леди Порция? Потому что ему нравится. Великие боги, как ему нравится!.. Он даёт ей в руки власть освобождать от его губительного внимания кого угодно, кроме себя. Он наслаждается тем, как она горит, видя, что свобода всегда близко и всегда недоступна. Потому что в том, что Порция может защищать других, и при этом нет никого, кто на самом деле защитил бы её, есть злая ирония. И ублюдочная поэтичность, как он любит говорить. Потому что единственное пламя его тёмной страсти, которое не смогли погубить ни расстояние, ни время, ни её проложенный было путь в храм, горело на её алтаре. — Да, — легко соглашается она, потому что это именно то, что он хочет услышать. Дор снова смеётся, гладит по волосам, тянет к себе до тех пор, пока она не наталкивается грудью на колено. — Не стоит, — проговаривает с такой фальшивой заботой, что отдаляет возвращение Церты на месяц, не меньше*. — Мне нужна только ты, любимая. Девушка уезжает на следующий же день. Долго благодарит на прощание, снова плачет, пытается оставить на столе цепочку и кольцо, но Порция неумолимо велит забирать. Ей такого не нужно. У неё такой подарок – целая жизнь. Когда колесница под правлением садовника уносится в сторону поместья Виларов, Порция провожает. Стоит на террасе и смотрит вслед, пока точка из пыли не пропадает за дальним поворотом. Клетка закрыта, птичке не улететь. Иногда Порция думает, что не зря из всех богов во время обучения в храме её тянуло к богу смерти. Жаль только, он столь же равнодушен, как другие.