Часть 1

      "А кто их отличит? Сны от реальности?" — эти слова, словно назойливая мелодия, не отпускали Алису Кингсли. Но она знала. Знала с ледяной, почти болезненной ясностью, где заканчивается прекрасный хаос снов и начинается серая ткань действительности. И, увы, сны её были куда щедрее на краски и чувства, чем реальность. Не то чтобы она жаловалась – нет! Она была благодарна судьбе, почти горда. Капитан торгового судна! В эпоху, когда большинство её сверстниц томно перелистывали альбомы в гостиных или вели хозяйство, её жизнь была вольным ветром с солёными брызгами и картой, раскинувшейся до самого горизонта. Мысль о роли "кисейной дамы", томящейся в ожидании мужского внимания, вызывала у неё лишь презрительную усмешку. Внимание мужчин... Оно не было Алисе неприятно, даже льстило, но лишь от тех, чей взгляд не тускнел при упоминании её профессии. Увы, таких находилось мало. Большинство отворачивалось, брезгливо морщась при слове "капитанша". Но плевать хотела Алиса на их косые взгляды! Пусть одни восхищались её стойкостью, а другие шипели, что она "не такая". Её корабль был её личным королевством.       Но ночью... Ночью королевство было другим. Её сны, яркие и тревожные, уносили её в Страну Чудес – Мраморию. Туда, где она побывала дважды, и каждый раз оказывалась в гуще безумных приключений, спасая её обитателей. Прошло три года с последнего визита, но каждая деталь, каждый персонаж отпечатались в памяти с болезненной чёткостью: две королевы, нашедшие хрупкий мир; нервный Нивенс МакТвисп; вечно спешащий Белый Кролик; неугомонный Тэкери – Мартовский Заяц; преданный Баярд с семьёй; крошечная Соня с её смертоносной булавкой; мудрый, как сама вечность, Абсолем; неразлучные братья Труляля и Траляля; ухмыляющийся Чеширский Кот... И он. Он. Безумный Шляпник.       Таррент Хайтопп. Его образ жёг изнутри сильнее прочих. Почему он отпустил её так легко? Разве она ничего для него не значила? Эта мысль, как ржавая игла, впивалась в сердце. Когда-то она считала его самым верным, самым безумно-преданным другом. Но с каждым годом, проведённым вдали от Мрамории, эта уверенность таяла. Разве истинный друг отпустил бы, зная, что это, возможно, навсегда? А кем была она для него? Этот вопрос терзал не меньше. Другом? Сомнительно. Скорее, тем, для кого она была... пустым местом? Так ей теперь казалось. И всё же, что бы он ни думал, он оставался одним из самых дорогих её сердцу знакомых. А ещё... порой у Алисы в груди вспыхивало странное, тёплое и щемящее чувство при воспоминании о его безумных глазах, нервных пальцах, перебирающих шляпы... Чувство, от которого перехватывало дыхание. Неужели это... любовь? Как нелепо! Но едва стоило этой мысли оформиться, как предательские слёзы тут же наворачивались на глаза. Алиса яростно моргала, не давая им скатиться, а потом смеялась над собственной глупостью. Ведь поведение Терранта при прощании кричало громче любых слов: её чувство – одинокая планета в бескрайней вселенной его безумия. ***       Моряки встают рано. Капитан Алиса Кингсли – не исключение. За иллюминатором еще царила предрассветная синева, когда её глаза открылись. Пора. Она сбросила сорочку, привычными движениями облачилась в тёмно-синий, отутюженный мундир капитана. Взяв гребень, подошла к овальному зеркалу в медной оправе. Отражение показалось ей усталым. Сегодня ночью снова снилась Мрамория. Снова он. Его смех, его шляпа, его глаза, смотревшие на неё с какой-то невысказанной тоской... Алиса тряхнула головой, отгоняя наваждение. "Не сейчас. Сегодня Гонконг. Товары. Судовые бумаги. Концентрация." Она поднесла гребень к вискам... и замерла. В зеркале её отражение... улыбалось. Широко, чуть лукаво. Сама Алиса в этот миг точно не улыбалась. Ледяная волна пробежала по спине. Она нахмурилась. Отражение же лишь игриво приподняло бровь. "Галлюцинации? – мелькнула тревожная мысль. – Последствия долгого пути? Может недостаток сна?" И вдруг зеркальная поверхность задрожала, изображение поплыло, как масло на воде, исказилось... и сменилось. Алиса в ужасе отпрыгнула, сердце колотилось где-то в горле. Вместо её лица в зеркале, обрамлённое знакомыми белоснежными локонами, сияло доброе, слегка озабоченное лицо Королевы Мираны.       — Ваше Величество?! Мирана?! О, Боже... У меня крыша поехала?! – вырвалось у Алисы, голос дрожал.       — Если тебе так спокойнее думать, моя дорогая, – мягко, почти по-матерински улыбнулась Мирана, её голос звучал странно ясно, будто не из зеркала, а прямо в голове.       — Я... я сплю? – Алиса сжала виски, пытаясь очнуться.       — Не знаю, милая, – Королева чуть склонила голову, и в её глазах мелькнул знакомый огонёк лёгкого безумия, но совсем не такого, как у Шляпника. – Ты же сама утверждала, что всегда отличаешь сон от яви. Иди же сюда, милая Алиса.       Белая Королева протянула руки. Нежные, почти прозрачные пальцы легко прошли сквозь холодное стекло, словно его не существовало. Заворожённая, забыв обо всем – о корабле, о Гонконге, о реальности – Алиса инстинктивно схватилась за них. Мгновение – и её швырнуло в вихрь ослепительных красок и оглушительного шепота невидимых крыльев. Она почувствовала не падение, а мягкое погружение во что-то пушистое и ароматное. Запах... Запах белых роз, свежего чая и... запах самой Мрамории. Алиса открыла глаза. Она полулежала на знакомом диване с горами подушек в солнечной Комнате Белой Королевы. Высокие окна пропускали потоки золотого света на причудливые фрески. Алиса была здесь. Снова здесь! ***       — Скучал? – выдохнула Алиса, всё ещё не веря своим ощущениям. Твердь корабля под ногами сменилась мягкостью ковра, а скрип снастей – тишиной дворцовых покоев, нарушаемой лишь пением экзотических птиц за окном.       — Конечно скучал, моя дорогая! – воскликнула Мирана, хлопая в ладоши и кружась, отчего её белое платье развевалось колоколом. – Ужасно, невероятно, катастрофически скучал! Все мы! Абсолютно все! Ну, может, кроме Чешира, но с ним никогда не угадаешь, скучает он или просто наблюдает за мухой на потолке, думая о вечности и сёмгах.       — Я... Я думала... – Алиса запнулась, чувствуя, как предательский румянец заливает щёки. Мысли о Шляпнике, о её сомнениях, казались теперь такими уязвимыми здесь, в этом месте. – Неважно. Как я здесь? Зачем?       Мирана остановилась перед ней, её выражение стало серьезнее, но доброта в глазах не исчезла.       — Я знаю, о чём ты думала, милая, – тихо сказала Королева. – Когда ты в своём мире, я... ну, с помощью Абсолема и пары очень старых, очень капризных зеркал... могу немного заглядывать в твои сны. Направлять их. Пытаться что-то... донести до тебя... подсказать.       — Подсказать? – насторожилась Алиса, поднимаясь с дивана. Сердце бешено колотилось.       — Именно! – Мирана снова оживилась. – Подсказать на кое-что... Нет, вернее, на кое-кого весьма специфического! Ох, Алиса, ты просто мастер всё понимать криво-косо! Как тот фламинго, который думал, что он молоток для крокета! Ха-ха! Мы показывали тебе знаки, намёки, целые представления разыгрывали во сне! А ты? Ты видела только то, что хотела видеть, или то, чего боялась! – Королева вздохнула с преувеличенной скорбью. – Особенно в том, что касается нашего бедного, безумного Шляпника.       Имя прозвучало как удар колокола. Алиса почувствовала, как земля уходит из-под ног, хотя стояла на твёрдом полу.       — Шляпник? – прошептала она. – Что... что с ним? Он...?       — Он не отпустил тебя потому, что ты ничего не значишь, моя глупенькая! – Мирана подошла вплотную и нежно взяла Алису за подбородок, заглядывая ей в глаза. – Он отпустил тебя, потому что думал, что этого хочешь ты. Что твоё место – там, в твоём мире кораблей и приливов. Он видел, как ты сияла, говоря о море! И... он был уверен, что его безумие, его мир – слишком тесен и странен для такой, как ты. Что ты должна быть счастлива там. Он... он просто не смог быть эгоистом.       Алиса замерла. Слова Мираны бились в её сознании, опровергая всё, во что она годами верила. Боль, обида, непонимание начали трещать по швам, уступая место новому, щемящему чувству – надежде, смешанной с невероятной жалостью.       — Но... но почему он ничего не сказал? Не показал? – спросила она, голос дрогнул.       — Потому что он Наш Безумный Шляпник, дорогая! – Мирана покачала головой. – Он выражает себя в шляпах, в костюмах, в безумных чаепитиях! Говорить прямо о таких вещах... это для него сложнее, чем сделать шляпу из тумана и лунного света! А потом... потом он просто затосковал. Сильно. Опасной тоской.       — Опасной? – Алиса насторожилась, старый страх кольнул сердце.       — Да, – лицо Мираны снова посерьёзнело. – Его безумие... оно всегда было его силой и его якорем. Но эта тоска... она начала его... менять. Делать тише. Темнее. Он перестал придумывать новые шляпы. Его чаепития стали... тихими. Слишком тихими для Шляпника. Абсолем говорит, что его внутренний свет гаснет. Он... теряет себя, Алиса. По-настоящему. Вянет как цветок.       У Алисы перехватило дыхание. Мысль о ярком, неугомонном Тарренте Хайтоппе, угасающем в тишине и печали, была невыносима.       — Нет... – вырвалось у неё.       — Именно поэтому мы так настойчиво звали тебя! – воскликнула Мирана, её голос зазвенел тревогой. – Через сны, через зеркала! Нужно было показать тебе правду! Разбудить тебя! Потому что только ты, Алиса Кингсли, можешь зажечь его снова! Только ты всегда понимала его безумие. Любила его. Да, любила! Не отпирайся, я видела твои сны!       Алиса не стала отрицать. Стыд растворился в более сильном чувстве – решимости.       — Где он? – спросила она твёрдо, выпрямляясь во весь рост. Капитанский мундир странно контрастировал с причудливой обстановкой комнаты Белой Королевы, но в нём она чувствовала себя сильной.       Мирана улыбнулась, и в её глазах блеснули слёзы облегчения.       — Где же ещё? В своём Чайном Домике. Он редко оттуда выходит теперь. Но будь осторожна, моя храбрая. Его печаль... она сделала его хрупким. Как фарфоровая чашка. И помни... – Королева сделала шаг назад, её фигура начала слегка мерцать, как мираж. – ...иногда самое безумное – это верить в то, что тебя любят. И говорить об этом. Прямо. Без шляп и чая. Теперь иди! Дорогу ты знаешь. И... спасибо, что всё же пришла.       Мирана вышла на балкон, а Алиса осталась одна в солнечной комнате. За окном щебетали невидимые птицы, пахло розами и... чем-то ещё. Привычным. Безумием и заваркой. Она глубоко вдохнула. Все сомнения, все страхи были отброшены. Ей было ясно, как никогда. Она знала, где её место сейчас. Не на корабле, плывущем в Гонконг, а здесь. В Мрамории. С ним.       Алиса повернулась и твёрдым шагом направилась к двери. Она шла по знакомым, причудливо изогнутым коридорам Белого Дворца, но её мысли были далеко впереди – в маленьком, кривом домике. Шла, чтобы разбудить солнце в глазах Безумного Шляпника. Шла, наконец, сказать ему правду. И на этот раз не отпускать.       Слова Мираны еще звенели в ушах, смешавшись с бешеным стуком сердца Алисы. "Угасает". "Фарфоровая чашка". Эти образы гнали ее вперед по знакомым, абсурдно изогнутым коридорам Белого Дворца быстрее, чем когда-либо. Она не замечала улыбающихся слуг-карт, не слышала приветствий удивившихся братьев Труляля и Траляля, мелькнувших в арке. Весь ее мир сузился до одной точки – Чайного Домика.       Дорога, когда-то полная опасностей и чудес, теперь была лишь обычна. Она бежала, капитанский мундир мешал движениям, короткие волосы выбились из строгой прически. Воздух Мрамории, густой и сладковато-пряный, обжигал легкие. Наконец, сквозь причудливую листву показалась знакомая крыша, покосившиеся стены, труба, из которой валил не дым, а клубы разноцветного пара, пахнущего бергамотом и чем-то горьковато-металлическим – будто бы запахом тоски Шляпника.       Тишина. Это поразило ее больше всего. Ни безумного смеха, ни стука чашек, ни истеричных воплей Мартовского Зайца, ни даже бормотания Сони. Только шелест странных листьев и далекий крик Джабберуоки. Сердце Алисы сжалось от предчувствия.       Она распахнула дверь без стука. Знакомая хаотичная обстановка предстала перед ней, но в ней царил мертвящий порядок. Стол для чаепития был пуст и вымыт до блеска. Чашки аккуратно стояли на полках, а не висели на люстре или лежали под диваном. И в центре этого непривычного, пугающего порядка, в высоком резном кресле, сидел он.       Таррент Хайтопп.       Но это был лишь призрак того Терранта Хайтоппа, которого Алиса помнила. Он сидел, ссутулившись, уставившись в пустоту широко раскрытыми серыми глазами, в которых не было ни искры безумия, ни огня жизни – только бездонная, изматывающая пустота. Его знаменитый цилиндр лежал брошенным на полу, словно ненужный хлам. Рыжие волосы, обычно торчащие во все стороны, были тусклыми и неопрятно спадали на лоб. Лицо, всегда оживленное гримасами, было мертвенно-бледным, с резкими тенями под глазами, не яркими как раньше, а тёмными, мрачными. Он был одет в простой синий камзол, лишенный привычных ярких заплат и перьев. Даже его пальцы, обычно порхающие над шляпами лежали неподвижно на подлокотниках.       — Шляпник? – голос Алисы прозвучал хрипло, неузнаваемо даже для нее самой.       Он медленно, с нечеловеческим усилием, повернул голову. Его взгляд скользнул по ней, но не зацепился. Будто он смотрел сквозь нее, на что-то далекое и несущественное. В его глазах не было ни удивления, ни радости, ни даже привычного безумия. Только всепоглощающая апатия.       — Алиса? – его голос был шепотом, лишенным всех прежних модуляций, плоским и чужим. – Опять сон? Или галлюцинация? Они стали… частыми. Назойливыми. Как мошки.       Боль, острая и режущая, пронзила Алису сильнее любого меча. Мирана не преувеличивала. Он угасал. Прямо на ее глазах.       — Это не сон, – она сделала шаг вперед, голос дрожал, но она заставила его звучать твердо. – Это я. Настоящая Алиса. Я пришла.       Он слабо помотал головой, словно отгоняя надоедливую муху.       — Нет-нет. Настоящая Алиса… там. На своем корабле. В своем море. Где ей и место. Там, где все… правильно. Размеренно. – Он произнес слово "размеренно" с такой гадливой интонацией, что Алиса вздрогнула. – Здесь… здесь только безумие и… пустота. Тебе не место здесь. Никогда не было.       Его слова, произнесенные с ледяной отрешенностью, обожгли сильнее крика. Алиса подошла ближе, встала перед ним, заслонив своим телом ту пустоту, в которую он смотрел.       — Ты ошибаешься, – сказала она тихо, но так, чтобы каждое слово врезалось ему в сознание. – Ты ошибался тогда, и ты ошибаешься сейчас. Мое место… – Она наклонилась, ее руки легли на подлокотники его кресла, загоняя его в пространство между ее телом и деревом. – …где бы я ни была, если там есть ты.       Ее близость, наконец, вызвала в нем реакцию. Небольшую. Он медленно поднял глаза, и в их глубине мелькнуло что-то – слабая искра недоумения, смешанного с едва уловимой болью.       — Зачем? – прошептал он. – Чтобы видеть… это? – Он жестом обозначил себя, свою угасающую сущность, с горьким презрением. – Я не тот… не тот Шляпник, что носил тебя на своём цилиндре. Не тот, что устраивал чаепития. Я… пустота в костюме, Алиса. Призрак, такой же как и ты. А призраки не нужны друг другу.       — Мне нужен Ты! – вырвалось у нее, голос сорвался на крик, в котором смешались боль, гнев и года подавленной тоски. – Весь! Безумный, печальный, разбитый! Я видела твою тоску в своих снах, чувствовала ее здесь! – Она прижала руку к груди, прямо над бешено колотящимся сердцем. – И это моя тоска тоже! Ты думал, отпустив меня, ты делаешь мне лучше? Ты убивал нас обоих! Медленно! С каждым днем!       Слезы, которые она так долго сдерживала, наконец хлынули, горячие и соленые, оставляя влажные дорожки на щеках. Она не пыталась их смахнуть.       Шляпник замер. Его пустой взгляд впился в ее слезы, как будто он впервые видел что-то настолько реальное, настолько неоспоримое. Его пальцы, лежащие на подлокотнике, дрогнули. Потом медленно, неуверенно, поднялись. Он коснулся ее щеки, подхватив дрожащую каплю на кончик пальца. Смотрел на нее, как на невероятное чудо.       — Ты… плачешь? – он прошептал с изумлением. – Из-за… меня? Из-за этого? – Он снова указал на себя, но теперь в его жесте было не презрение, а растерянность.       — Из-за тебя, – подтвердила Алиса, ее губы дрожали. – Из-за нас. Из-за потерянных лет. Из-за твоей глупости и моей слепоты! – Она схватила его руку, прижимая его ладонь к своей мокрой щеке. Его кожа была прохладной. – Ты не пустота, Таррент Хайтопп. Ты – мой шторм. Мое самое прекрасное, самое невыносимое безумие. И я не уйду. Больше никогда.       Искра в его глазах разгорелась. Пустота дрогнула, отступая под натиском ее слов, ее слез, ее жгучего присутствия. Что-то древнее и дикое, давно уснувшее, начало шевелиться в его глубинах. Его пальцы сжались на ее щеке, уже не просто касаясь, а ощупывая, впитывая реальность ее кожи, ее тепла.       — Не уйдешь? – он переспросил, его голос обрел тень былой хрипотцы, но теперь в нем звучала хрупкая, почти детская надежда и… что-то еще. Что-то темное, голодное. – Даже… даже если я сломаюсь? Если мое безумие станет… опасным? Не просто смешным, а… черным?       — Особенно тогда, – Алиса не моргнув, смотрела ему в глаза, видя, как в их уже зеленой бездне просыпается буря. – Я не боюсь твоей тьмы, Шляпник. Я боюсь твоей тишины. Боюсь твоего угасания. Дай мне увидеть все. Весь твой хаос. Весь твой… черный цвет.       Это было словно сдергивание последней завесы. Последнего барьера. Что-то щелкнуло в глубине его существа. Апатия, сковывавшая его месяцами, треснула и рассыпалась. На ее месте проснулось нечто первобытное, дикое, долго сдерживаемое и оттого еще более мощное – голод. Голод по жизни, по чувствам, по ней.       С рычанием, больше похожим на стон отчаяния и освобождения, он рванулся вперед. Его руки вцепились в ее талию, с силой, от которой у нее перехватило дыхание и подкосились ноги. Алиса не сопротивлялась. Она падала на него, на его колени, в его объятия, и это было похоже на падение в бурлящий котел давно подавленных желаний.       Его губы нашли ее губы не с нежностью, а с яростным, почти звериным требованием. Это был не поцелуй, а захват. Утверждение. Заявление прав. Года одиночества, тоски, сомнений и подавленной страсти вырвались наружу в этом первом, жгучем прикосновении. Его язык вторгся в ее рот, властный, настойчивый, вкус безумия и горького чая. Алиса ответила с той же силой, впиваясь пальцами в его волосы, дергая, притягивая его ближе, сливаясь с ним в попытке стереть все расстояние, все потерянные годы одним этим поцелуем.       Его руки, нервные и сильные, рвали пуговицы ее мундира. Ткань поддавалась с треском. Он не тратил времени на нежности. Его прикосновения были огненными, исследующими, требовательными. Ладонь скользнула под разорванную ткань, охватывая ее грудь через тонкую сорочку. Его большой палец провел по соску, уже набухшему и твердому от возбуждения, и Алиса выгнулась на его коленях с тихим стоном, который он тут же заглушил своим ртом.       — Ты… настоящая… – он вырвался от ее губ, его дыхание было горячим и прерывистым у ее шеи. Его зубы слегка зацепили кожу, посылая электрические разряды по всему ее телу. – Ты здесь… Алиса… Моя Алиса…       — Твоя, – прошептала она в ответ, срывая с него темный камзол, жаждая добраться до его кожи, почувствовать его жар, его реальность под своими пальцами. – Всегда была. Твоя!       Он поднялся, подхватив ее на руки с силой, которая контрастировала с его минутной слабостью. Несколько шагов – и он бросил ее на тахту в углу комнаты. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь кривое окно, золотил пылинки в воздухе.       Шляпник стоял над ней, его глаза горели теперь знакомым безумным огнем, но смешанным с чем-то новым, первобытным и пугающе интенсивным – голой, необузданной потребностью. Его грудь вздымалась. Он скинул остатки своей рубахи, обнажив худощавое, но жилистое тело, бледную кожу, покрытую старыми шрамами и веснушками. Он был воплощением хаотичной, хрупкой и невероятно притягательной силы.       — Не передумаешь? Не станешь сожалеть? – спросил он хрипло, его взгляд скользнул по ее полуобнаженному телу, по разорванному мундиру, по сорочке, прилипшей к влажной от возбуждения коже. В его голосе звучал последний отголосок сомнения, страх отпугнуть, разрушить.       Алиса в ответ лишь раздвинула бедра, приглашая, ее глаза горели такой же решимостью и желанием.       — Сделай меня безумной, Таррент, – выдохнула она. – Покажи мне весь свой черный цвет. Весь свой хаос. Я не сбегу. Я не сломаюсь. Я твоя.       Это было все, что ему было нужно. С рыком торжества и освобождения он обрушился на нее. Его губы, руки, зубы – все было оружием в этой битве за чувства, за связь, за жизнь. Он срывал с нее одежду, его прикосновения были одновременно грубыми и невероятно точными, находившими каждую чувствительную точку, каждую тайную складку, которая заставляла ее стонать и выгибаться. Он впивался губами в ее грудь, сосал, кусал, ласкал языком набухшие соски, доводя ее до преддверия оргазма одной лишь силой рта. Его пальцы скользнули вниз, под юбку, мимо тонкого белья, и нашли влажную, пылающую плоть. Он вошел в нее двумя пальцами сразу, глубоко, с властной уверенностью, заставив ее вскрикнуть от внезапного, почти болезненного наслаждения.       — Вот… вот где ты настоящая… – он прошептал, его глаза, полные безумного восхищения, смотрели на ее лицо, искаженное страстью, пока его пальцы двигались внутри нее, вычерчивая безумные узоры, находившие отклик в самых глубоких уголках ее существа. – Вот где твоя буря, Алиса… Глубже… Горячее… Моя Алиса…       Алиса не могла говорить. Она могла только чувствовать. Чувствовать, как его безумие, его боль, его тоска трансформируются в эту невероятную, всепоглощающую чувственность. Как его тело, его руки, его губы становятся проводниками той энергии, что едва не уничтожила его, а теперь, направленная на нее, грозила сжечь дотла. Она впивалась ногтями в его спину, отвечая на каждый толчок пальцев встречным движением бедер, теряя себя в нарастающем вихре ощущений. Мир сузился до запаха его кожи, до звука его прерывистого дыхания у ее уха, до жгучего трения внутри и огненного давления, копившегося внизу живота.       Он чувствовал ее приближение, видел, как ее тело натягивается как струна. Его пальцы ускорились, стали жестче, целенаправленнее, а большой палец нашел ее клитор, надавив с такой точной силой, что Алиса взвыла. Оргазм накрыл ее внезапно и сокрушительно, волна за волной, вырывая из груди нечленораздельные крики, заставляя ее тело биться в конвульсиях под ним. Она сжимала его пальцы внутри себя с такой силой, что даже он застонал.       Пока она еще трепетала в отголосках наслаждения, он с дикой поспешностью сбросил с себя остатки одежды. Его член, твердый и тяжелый, с выступившей каплей влаги на головке, уперся в ее бедро. В его глазах горел неутоленный огонь. Он не стал ждать, не стал готовить ее снова – в его движениях была яростная необходимость соединиться, слиться, доказать реальность.       Он раздвинул ее бедра шире и одним мощным, глубоким толчком вошел в нее до конца. Алиса вскрикнула – от полноты, от внезапности, от жгучего удовольствия-боли. Он был больше, чем она ожидала, и заполнял ее полностью, растягивая, занимая каждую частичку. Он замер на мгновение, его лицо исказилось гримасой блаженной агонии, его пальцы впились в ее бедра.       — Алиса… – его голос был хриплым стоном. – Моя… Моя реальность…       Потом он начал двигаться. Не с романтичной нежностью, а с первобытной, неистовой силой голодающего. Его толчки были глубокими, властными, выбивающими дыхание. Он вгонял себя в нее с такой интенсивностью, будто пытался достичь самой ее души, стереть границы между ними. Каждое движение бедер заставляло ее тело вздрагивать, посылая новые вибрации удовольствия по еще чувствительным нервам. Его губы нашли ее шею, ее ключицы, ее грудь, оставляя влажные, жгучие следы поцелуев и укусов. Он говорил, бормотал бессвязные, безумные слова прямо в ее кожу: о ее глазах, как океане, о ее коже, как шелке гусеницы, о том, как он умирал без нее, как его безумие гнало его в пропасть, и только ее образ… только мысль о ней…       Алиса отвечала ему движениями, стонами, впиваясь пальцами в его ягодицы, притягивая его глубже, навстречу каждому толчку. Боль смешалась с наслаждением, создавая невыносимо сладкую смесь. Она чувствовала, как внутри нее снова нарастает знакомое напряжение, более мощное, чем первый раз, подогреваемое его неистовым ритмом, его жгучими прикосновениями, его безумным бормотанием, которое было для нее самой сладкой музыкой.       — Шляпник… Таррент… – она застонала его имя, чувствуя, как волна снова поднимается, готовая смыть ее. – Я с тобой… Всегда… Люблю… Безумно люблю…       Ее слова, наконец произнесенные вслух, стали последней искрой. Он вскрикнул – дико, нечеловечески – и вогнал себя в нее с такой силой, что она почувствовала, как он достигает самой глубины. Его тело напряглось, застыло в немом крике экстаза, а потом его толчки стали ещё более резкими, хаотичными, и он излился прямо в нее горячим потоком, рыча ее имя, смешивая его с бессвязными клятвами и проклятиями. Его оргазм стал спусковым крючком для нее – вторая волна накрыла ее с удвоенной силой, заставив сжаться вокруг него в пульсирующих спазмах, вытягивая из него последние капли, сливая их крики в один безумный, освобождающий вопль.       Он рухнул на нее, его тело дрожало мелкой дрожью, пот покрывал его спину. Его дыхание было хриплым и прерывистым у ее уха. Он был тяжел, реальен, живой. Алиса обвила его руками, прижимая к себе, чувствуя бешеный стук его сердца в унисон со своим. Запах их тел – соли, пота, секса и безумия – витал в воздухе, смешиваясь с ароматом старого чая и пыли.       Он поднял голову. Его глаза, еще темные от страсти, смотрели на нее. Но теперь в них не было пустоты. Была усталость, ошеломление, остатки бури… и что-то новое, хрупкое и невероятно теплое. Искра. Небольшая, но живая. Искра жизни, зажженная их соединением.       — Не сон? – прошептал он, его голос был разбитым, но в нем снова звучали оттенки – сомнение, надежда, изумление.       Алиса провела пальцем по его мокрому от пота виску, смахивая рыжую прядь.       — Не сон, – она улыбнулась, улыбкой уставшей, но безмерно счастливой. – Это только начало, мой Безумный Шляпник. Начало нашего самого настоящего, самого безумного чаепития.       Он опустил голову ей на грудь, его дыхание постепенно выравнивалось. Его рука обвила ее талию с почти болезненной силой, словно он боялся, что она исчезнет. Но в этом объятии не было больше отчаяния. Была потребность. Было обладание. Было начало долгого пути из тьмы обратно к свету – свету, который они зажгли друг в друге. И Алиса знала: назад, к "размеренной" реальности, пути не было. Ее место было здесь. В его безумии. В их хаосе. В их любви, которая, наконец, вырвалась наружу, дикая, необузданная и прекрасная, как сама Страна Чудес.       Тишина, наступившая после, была густой и звонкой, наполненной лишь их синхронным дыханием и отдаленным гулом самой Мрамории – шелестом говорящих листьев, доносящимся из Увядающего Леса, и едва уловимым перезвоном где-то в глубинах дворца. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь пыльное окно Чайного Домика, золотил частицы пыли, кружащие в воздухе, и смешивался с запахом их тел – пота, соли, секса, горьковатой заварки, что теперь навсегда связывало их.       Шляпник так и лежал на ней, его тяжесть была якорем, приковывающим Алису к реальности этого места, этого момента. Его дыхание, постепенно выравниваясь, теплой волной касалось ее шеи. Его рука все еще сжимала ее талию с почти болезненной силой, словно даже в полусне, в истощении, его тело боялось отпустить иллюзию. Но напряжение, та ледяная скорлупа апатии, что окутывала его раньше, исчезла. Его мышцы под ее ладонями были расслаблены, податливы. Уязвимы.       Она осторожно провела пальцами по его спине, ощущая подушечками выпуклости старых шрамов, неровности позвонков, теплоту его кожи. Он вздрогнул, издал тихий, нечленораздельный звук, похожий на мурлыканье большой кошки, и прижался лицом глубже к ее груди. Искра в его глазах, зажженная их страстью, тлела, но она была живой.       — Таррент? – прошептала она, ее голос звучал хрипло от криков.       Он медленно поднял голову. Его глаза, все еще зелёные, с опухшими веками, встретились с ее взглядом. Но теперь в них не было ни пустоты, ни яростного голода. Была глубокая, почти детская усталость, ошеломление и… стыд? Смущение? Он быстро отвел взгляд, уткнувшись носом в ее ключицу.       — Я… – его голос был хриплым шепотом, неузнаваемо тихим после недавних рыков. – Я… испортил тебя. Я был… зверем. Грубым. Безумным. По-настоящему безумным.       Алиса мягко взяла его за подбородок, заставив поднять глаза.       — Ты был собой, – сказала она твердо, глядя прямо в его смущенные, зеленые глубины. – Ты был тем, кто годами умирал от тоски и наконец взорвался. Я хотела этого. Я просила этого. Видеть тебя настоящим. Весь твой хаос. Весь твой черный цвет. И он… – Она на мгновение замолчала, чувствуя, как жар разливается по ее щекам при воспоминании о неистовости их соединения. – …он был прекрасен. Ужасен. И необходим. Как гроза после засухи.       Он смотрел на нее, его глаза расширились от недоверия, затем в них мелькнуло что-то влажное. Он резко отвернулся, утирая лицо тыльной стороной ладони.       — Не говори так, – пробормотал он. – Не делай меня… героем этого безумия. Я мог… Я мог причинить тебе боль. По-настоящему.       — Ты причинил, – согласилась Алиса спокойно, чувствуя, как ноют мышцы бедер, как горит кожа на шее от его укусов. – И ещё мне было больно от твоей тоски годами. Эта боль… она часть нас. Часть правды. Но она не главное.       Она притянула его лицо к себе и мягко, нежно, совсем не так, как он целовал ее раньше, коснулась его губ своими. Это был поцелуй не страсти, а обещания. Принятия. Его губы дрожали под ее прикосновением, затем ответили с такой же осторожной, исследующей нежностью. Это был поцелуй человека, заново открывающего язык любви после долгого молчания.       Когда они разъединились, в его глазах светилась та самая хрупкая искра, но теперь она была ярче. И все же, тень сомнения не исчезла полностью.       — А как же твой корабль? – спросил он вдруг, его голос сорвался. – Твоя… размеренная жизнь? Ты бросила ее? Ради… ради этого? – Он жестом обозначил хаос комнаты, себя, их полуобнаженные тела среди бархатных подушек.       Алиса задумалась. Образ ее судна, ее команды, открытого моря всплыл перед глазами. Чувство ответственности, привычная тяга к горизонту кольнули сердце. Но рядом с этим чувством было другое – тихое, твердое убеждение.       — Я не бросила, – ответила она. – Я… пересмотрела приоритеты. Корабль может подождать. Команда справится – у меня отличный первый помощник. А вот ты… – Она ткнула его пальцем в грудь. – …ждать больше не мог. Ты угасал. А я… я задыхалась без тебя, сама того до конца не понимая. Море никуда не денется. А ты… ты – мое самое важное, самое безумное чудо. И мое место – здесь. С тобой. Пока… пока мы не разберемся, что делать дальше.       Он смотрел на нее, и в его глазах разгоралось что-то новое – не безумие, не тоска, а глубокая, бездонная нежность, смешанная с изумлением.       — Ты… невероятна, – прошептал он. – Абсолютно, катастрофически, восхитительно невероятна. Моя Алиса. – Он снова поцеловал ее, уже мягче, глубже, и в этом поцелуе была благодарность и клятва. Потом его рука скользнула вниз, не к ее секретной плоти, а к ее бедру, поглаживая уставшие мышцы с неожиданной заботливостью. – Больно? – спросил он тихо, его пальцы осторожно коснулись одного из следов от его зубов на ее плече.       — Немного, – призналась Алиса, наслаждаясь его прикосновением, таким контрастным после недавней ярости. – Но это… приятная боль. Напоминание.       Он хмыкнул, легкая, знакомая искорка безумия мелькнула в его глазах.       — Напоминание о том, что ты моя Алиса? – предположил он, его палец обвел синяк.       — Напоминание о том, что ты жив, – поправила она мягко. – Что мы оба живы. И вместе.       Он замер, потом прижался лбом к ее лбу. Его дыхание смешалось с ее дыханием.       — Вместе, – повторил он, как заклинание. – Это… новое слово. Опасное. Прекрасное. – Он замолчал, потом добавил, и в его голосе снова зазвучали нотки старой, знакомой тревоги, но уже не парализующей: – Они придут, знаешь ли. Все. С вопросами. С чаем. С нелепыми советами. Мирана не умеет хранить секреты. А Чешир… он уже наверняка всем рассказал с ухмылкой и историей в десять вариаций.       Алиса рассмеялась, настоящим, легким смехом, который эхом разнесся по тихому дому.       — Пусть приходят, – сказала она, обнимая его. – Пусть приносят самый безумный чай и самые нелепые пирожные. Нам есть что отпраздновать. Возвращение солнца, например. – Она поцеловала его в макушку, вдыхая запах его волос – пыль, пот и безумие. – Наше солнце.       Он ответил ей тихим, счастливым вздохом и прижимался ближе. Они лежали так, в тишине, постепенно остывая, слушая, как оживает вокруг них Страна Чудес. В углу, на полке, одна из фарфоровых чашек тихонько подмигнула розовой глазурью. За окном промелькнула знакомая ухмыляющаяся морда, вернее только её улыбка, оставив в воздухе лишь завиток сиреневого дыма и эхо смешка. Чеширский Кот. Значит, вести разлетелись.       Безумие вернулось, но теперь оно было другим. Теплым. Озаренным изнутри новым светом – светом любви, которая, наконец, нашла свой голос. И Алиса знала: их самое настоящее, самое опасное и прекрасное чаепитие только начиналось. И на этот раз, оно будет длиться вечно. Или столько, сколько им удастся продержаться, не разбив вдребезги хрупкий фарфор своего счастья в этом безумном, прекрасном мире.