Все или ничего

      — До обеда приятно заглянуть в кухню, открыть кастрюлю, понюхать, посмотреть, как свертывают пирожки, сбивают сливки, — делился с Андреем своими идеалами Обломов. Во время своего рассказа он весь светился, и сиянье это расползалось по всей комнате, норовя дотянуться своими щупальцами до каждого пыльного угла, грязь которых Захар либо совсем не замечал, либо игнорировал. Илья раздражал Андрея своим очередным недовольством. Он жаловался на петербургскую жизнь, но стал следом произносить слова, с помощью которых вырисовывал свою собственную сказку. Его взволнованность, эмоциональность, придыхания, мечтательный взгляд забавляли Андрея. С каждым словом Ильи он все больше заинтересовывался в продолжении, желая узнать о самых сокровенных фантазиях друга.       Серыми, бесформенными образами он отражал в своем сознании слова Ильи: спокойные, однако безжизненные, бездушные пейзажи; вместо гор холмики, подняться на которые местные жители все равно не решаются (слишком много усилий нужно для этого приложить); мирное течение реки; запах свежей выпечки, на который идешь как зачарованный. Но белым пятном маячил перед ним человеческий силуэт. В рассказе Ильи видел Андрей отсылку к какому-то господину или госпоже, которые занимали в его сердце особое место. Андрей привык к тому, что мог читать Илью как открытую книгу из-за его ребяческой искренности, потому он был удивлен, что не все так ясно в отношение него. Он чувствовал, как запутывался в его личности и испытывал из-за этого раздражение.       — Потом лечь на кушетку… увидеть в дверном проеме вычищенные черненькие сапожки, крепкие ноги, которыми совершаются широкие уверенные шаги, по звуку которых узнать его…       — Кто же этот пришедший, Илья? — с усмешкой, но при этом серьезным тоном спросил Андрей. Он полагал, что Илья начнет говорить о милой хозяюшке-жене, с которой он и по полям гуляет, обсуждая высокое, и личико ее красивое удовлетворенным взглядом разглядывает каждый раз, как освобождается от оков сна. Однако вычищенные черненькие сапожки… Что же, черт побери, это за человек?       — Андрей… да нужно ли мне продолжать? — каким-то жалобным голосом вопросил Илья. Брови его изогнулись в подобии печали, а глаза смотрели куда-то в пол.       — Конечно, нужно! Ты такой мечтатель — я теперь и сам могу представить это «райское» место. Вычищенные сапожки, широкие уверенные шаги, по звуку которых узнать его… Ну, Илья! Хватит тушеваться! — с несвойственным ему нетерпением бросил Андрей. Илья опустил голову, засеменив на месте. Обхватил правой ладонью палец левой руки и, сглотнув, продолжил.       — За окном солнце весело бросает свои лучи на землю, согревает ее… лето, хорошо там, чтоб на веранде дремать да ждать ужина… От рядом протекающей реки чувствуешь свежесть. Бабочки своими разноцветными крыльями взмахивают да маячат у тебя перед носом. Трава зеленая, в глазах от нее рябит, но все вокруг такое чудесное…       — Боже мой! Да к чему мне эти описания! — не выдержал Андрей. Ему казалось, что Илья пытался уйти с темы, но он на это согласия не давал.       — Андрей, не перебивай меня: мне это не нравится. Все эти описания важны, ведь тот пришедший для меня ценнее мира. Он и есть мой мир. Солнце, река, бабочки, трава — да что это такое по сравнению с ним! Все меркнет. Я лежу на кушетке, а он своим телом загораживает мне обзор на комнату. В черной одежде, будто какой-то важный чин имеет или как смерть, но нет же… какая он смерть? Он жизнь! Самая настоящая, с ее быстрым темпом, с вечным движением. Он ухоженный, но исключительно по необходимости, а не от того, что забота о себе кажется ему приятным занятием. Я хочу стать меньше, чтоб не мозолить ему глаза своим существованием; хочу раствориться в воздухе, чтоб он вдыхал меня с ним; хочу быть стройным, чтобы нравиться ему. Хочу всегда говорить именно то, что будет пробуждать его интерес к моей личности. С его приходом обнаруживается какой-то смысл. В груди что-то покалывает, а уши краснеют, мне кажется, будто их обожгли раскаленной кочергой, — Илья с трудом успевал оканчивать одну фразу, как уже начинал другую. Взгляд Андрея был прикован к его устам, ведь он жаждал услышать конкретики. Ему до сих пор было не ясно, о ком шла речь.       — Может ли он сделать меня счастливым? А я его? Я — едва ли. — Илья остановился, весь замер, лишь заморгал, словно пытаясь избавиться от пелены в глазах. Заговорил он уже менее звонким и громким голосом, сбавив темп речи. — Но я хотел бы. Боже, Андрей, больше всего на свете я хотел бы иметь возможность сделать его счастливым! И чтобы это счастье постигло его рядом со мной! Но на что я надеюсь… Дурак!       Андрей не знал, что сказать. Он только ощутил, как внутренне потянулся к Илье, чтобы прикоснуться к нему и сказать что-то подбадривающее, но внешне остался равнодушным слушателем. Илья обнял себя руками и отшагнул назад.       — Я сажусь на кушетке. Властные пальцы пришедшего поднимают мою голову за подбородок. От их холодного прикосновения у меня все тело мурашками покрывается. Мы смотрим друг другу в глаза, и от этой близости я теряю рассудок.       — Илья! — возмутился Андрей, неосознанно сделав шаг ему навстречу.       — Ты меру знай своим фантазиям. Да и… ты что ли мне о мужчине рассказываешь? — хотел он изобразить отвращение и усмешку, но с удивлением обнаружил, что не мог, ведь не испытывал тех чувств.       — Губы Андрея прикасаются к макушке моей головы, пальцы его зарываются в мои растрепанные волосы. Я притягиваю его к себе и обнимаю, — Илья отнял руки от своего туловища, и поймал ими руки Андрея, — вот так, — он взял его в свои объятия.       У Андрея в голове белый шум царил. Душа его наполнилась пустотой, мысли спутались, он не мог отыскать себя во внутреннем хаосе. Илья положил ему голову на грудь. Андрей стоял как вкопанный.       — У тебя сердце бьется как в агонии, Андрей, — шепотом промолвил Илья.       Его сердце и в правду билось как в агонии.       — Ты никуда меня не зовешь, наоборот, предлагаешь остаться дома, где никому нет до нас дела. Закрываешь шторы, лишь небольшой промежуток между кусками сиреневой ткани оставляешь. Садишься за фортепьяно и этот тонкий луч света падает прямо на тебя. Ты играешь, и я растворяюсь в музыке. Блуждаю по снежным долинам, глядя на звезды, россыпью раскиданные по небу. Мы с тобой словно до и ре, почти что сливаемся в единый звук…       Андрей грубо отодвинул от себя Обломова, чтобы взять его за шею. В глазах замолкшего Ильи блестели слезы. Без нежностей и ласк Андрей поцеловал своего друга, не обращая внимания на тревогу и скребущих на душе кошек. Ощущения для него были странные, но он не отстранялся, не давая и Илье возможности отстраниться. Поцелуй их смешался с солью.       — Нет… — сбившееся из-за плача дыхание Ильи передалось Андрею. Поперек горла ему стал весь их поцелуй. Илья вырвался из рук Андрея. Нос его покраснел, глаза будто ослепли, он схватился за ближайшую стену, с трудом продолжая стоять на дрожащих ногах.       — Нет, нет. Нет, Андрей, — тихо вторил себе Обломов, рукой прикрывая рот, чтобы остановить рыдания.       — Илья, давай я тебя… — от того, что он хотел ему предложить, его вдруг кольнуло в самое сердце. Илья взглянул на него с надеждой, но она тут же покинула его взгляд.       — Люди думают, — Илья продолжил свой рассказ, но из-за переполнявших его чувств он сбивался, а мысль его была непоследовательная и рванная, — люди думают, что Илья Ильич Обломов несчастлив, но он счастлив, просто никому не может об этом сказать. По ночам, в то время как луна одиноко висит в небе, он делится теплом своего тела с холодным, продрогшим до глубины души Андреем Штольцем. Ночь короткая, а день длинный, ведь именно днем приходится ждать. Приходится ждать ночи. У них нет будущего, только настоящее, которым наслаждаешься или… Либо ценишь каждый миг, либо презираешь себя и весь мир. Андрей меня… то есть Илью… нет. Нет. Ты меня целуешь. Ты меня уже поцеловал. Поцеловал и все стало ясно. Я и так это знал, Андрей, ты не сможешь. Не сможешь просто любить меня. За то, что эта любовь будет требовать от тебя идти против общества, против веры, возможно, даже против самого себя, ты станешь возлагать на нее большие надежды. «Сейчас или никогда». Только в отношении этой любви «все или ничего». Андрей, я не могу…       — Любовь! — злостно воскликнул Андрей. — Илья, какими словами ты разбрасываешься! Любовь между двумя мужчинами заставляет выбирать между всем или ничем. Как ты хотел вообще?       — По ночам мы…       — Довольно! Довольно этой фантазии! Вот я. Здесь. Перед тобой. Протяни руку и будет тебе и счастье, и черные сапожки, и любовь.       Между ними повисло молчание. Слезы застыли на щеках Обломова, он дышал ртом. Его сутулая фигура манила к себе Андрея, но он понимал, что вновь ошибется. Андрей, который фигурировал в рассказе Ильи, и Андрей, которым он являлся, были не просто противоположностями, они находились на разных уровнях развития. Первый Андрей стал настолько реальным для Ильи, что настоящий уже блек на его фоне. Каждая секунда все больше отдаляла их друг от друга.       — Илья, ты безнадежен, — бесстрастно произнес Андрей, хотя внутри он умирал от отчаяния. — Способен ли ты теперь отличить действительность от своей фантазии?       — Уйди… Уйди! — суетливо, как безумец, начал Илья. — Поди прочь!       — Илья, не надо, — почти молящим голосом возразил Андрей. — Я помогу тебе освободиться от собственных грез.       — Я не могу заснуть, у меня бессонница, и ты замечаешь это. Ты накручиваешь мой волос себе на палец, а сам говоришь мне такие милые вещи… — не слушая его, продолжал он.       — Илья, — едва слышно произнес имя бывшего друга Штольц, когда за ним захлопнулась дверь, а холодный жесткий ветер стал хлестать его по лицу.