После...

      Просыпался Джим с трудом, впрочем, как и всегда после полнолуния. Всё тело болело, словно его накануне хорошенько отлупили, а внутри ещё и противно ныло. В голове шумело, во рту было сухо, как в пустыне, и нос опять заложило. В общем, чувствовал он себя крайне паршиво. Право, ему всего-то двадцать пять, но каждый раз Джим просыпается после обращения с такой ужасной слабостью, ломотой или болью, будто ему все шестьдесят и старческое тело уже с трудом переносит метаморфозы!       Когда Джим наконец смог разлепить веки и мутным взглядом обвести полутёмную комнатушку, за окном уже рассеялся предрассветный мрак, уступив место утренним сумеркам. Утро. Очередное паршивое утро. Джим мучительно застонал, прикрыл глаза ладонью, попытался потянуться и... Чёрт побери, он опять уснул прямо на полу и, скорее всего, снова в луже чужой крови! Шея и спина затекли и словно одеревенели, отказываясь слушаться.       Пусть с трудом, но Джим всё же поднялся, однако тут же, пошатнувшись, упёрся руками в столешницу и тяжело задышал. Пока он жадно глотал воздух и слегка потряхивал головой, пытаясь хоть немного взбодриться, мозг оценивал обстановку.       Отовсюду разит кровью и какой-то животиной. Что ж, значит, купленным накануне мясом вчера не закончилось, и Джим выловил из леса ещё какого-то зверя. Хорошо хоть догадался притащить добычу в дом, а то сейчас очнулся бы голым где-нибудь в роще.       Всё тело было в чужой крови, противной плёнкой застывшей на коже. Она же покрывала пол, на котором валялись ещё и обглоданные кости и слипшиеся куски шерсти. Значит... Ну, о том, что вчера было полнолуние, Джим и так помнил. Собственно, поэтому ему и было так плохо сегодня.       — О-ох, чёрт бы тебя побрал! — Джим готов был клясть это грёбаное утро на чём свет стоит, но тут, ко всему прочему, ещё и стало мутить. Оставалось только зажать рот рукой, борясь с подступившей к горлу тошнотой, и снова застонать. Как же это всё достало!       Он едва успел пересечь комнату и склониться над эмалированным ведром, когда рвотные позывы стали нестерпимыми. Отплёвываться от противного привкуса во рту пришлось ещё долго. Джим яростно стукнул кулаком о стену и снова согнулся пополам. Как же надоело просыпаться абсолютно разбитым, когда вчера было так хорошо!       Наконец, стало чуть полегче. Утерев рот тыльной стороной ладони, он поднял взгляд на окно. Мутное, давно никем не мытое стекло могло с лёгкостью заменять зеркало, и Джим поморщился, увидев своё отражение. Хотя... На самом-то деле ничего критичного не было. Изъяны легко можно скрыть. Слегка позеленевшая кожа, ставшая почти прозрачной, тёмные круги под глазами, измученный вид — всё это останется под слоем белил. Пара глотков приготовленного заранее отвара из корней девясила быстро вернёт его в нормальное состояние, а в остальном проблем не было.       Джим подмигнул отражению. Он всегда считал себя красивым, даже когда в юности выглядел абсолютно нескладно, но теперь-то он уже давно не мальчишка, а потому стал смотреться ещё лучше. И пусть плечи так и остались немного шире, чем следовало для его фигуры, а рост доставал лишь до отметки «немного выше среднего», в целом Джима действительно можно было назвать очень привлекательным. Смоляно-чёрные, прилизанные набок волосы, пропорциональные и аккуратные черты лица, выразительная мимика и глаза... Глаза всегда были отдельной гордостью Джима. Они сразу приковывали внимание, ведь такой насыщенный оттенок встречался очень редко. Радужки цвета синего льда, такие же яркие и такие же холодные.       Выпрямившись и снова тряхнув головой, Джим оглядел свою комнату. Низкий потолок, деревянные стены, два маленьких окошка друг напротив друга, узкая кровать в дальнем углу, стол, пара стульев и табурет, печь, несколько шкафчиков и таз с чистой водой. Всего одна комната, в которой все поверхности покрывала пыль и которая к этому моменту насквозь пропахла сырой кровью и мёртвой плотью.       Он считал, что заслуживает гораздо большего, и мечтал о лучшей жизни, но... В обществе принимали только тех оборотней, которые могли себя контролировать. Таких, как Джим, в буквальном смысле сходивших с ума во время обращения, старались вытеснить подальше. Все оборотни рождались одинаковыми, у всех в зверином обличье была жажда крови, просто кто-то в полнолуние накрепко запирал себя в подвале, выл, бился в конвульсиях от ощущения неволи, но понимал, что страдает ради того, чтобы обезопасить других; кто-то долго и упорно учился контролировать себя и в итоге достигал положительных результатов, а кто-то... Кто-то пускал всё на произвол судьбы, считая, что личный комфорт дороже всего, и не собираясь ни в чём себя ограничивать.       Джим ютился в старой избушке на отшибе, покосившейся и практически неотапливаемой. У него не было ни одного приличного костюма, кроме военной формы, и наесться он мог только за счёт походного пайка. В армии Джима держали лишь потому, что в обычной жизни он проявлял себя хорошим солдатом, но в звании не повышали и ответственные задания не поручали.       Усилием воли Джим отогнал от себя мрачные мысли. В конце концов, сентиментальностью он никогда не страдал. Да если бы он каждое утро вот так убивался по своей никчёмной жизни, то давно бы уже сошёл с ума! Джим привык жить здесь и сейчас, не думать о завтрашнем дне и не жалеть о вчерашнем. Он привык к такой жизни, и в целом она его вполне устраивала.       И проблемы он тоже всегда решал по мере их поступления. Да, поэтому сейчас он вымоется, позавтракает (если в доме, конечно, что-нибудь найдётся), выкурит самокрутку и пойдёт на утреннее построение, оставив уборку на вечер.       Джим уже направился к шкафу, когда впервые за это утро обратил внимание на часы, которые монотонно тикали и показывали, что ему уже давно пора быть одетым и выходить из дома. Чертыхнувшись, он закатил глаза и снова поморщился. Каждый удар часового механизма отдавался монотонным эхом в голове, так, что хотелось выть от сдавившей виски боли.       Через пятнадцать минут, мокрый, зато чистый и благоухающий, Джим заметался от шкафа к шкафу, от полки к полке. Мундир всё не находился, и он тихонько ругался, на деле никакой злости не испытывая. Джим уже успел побриться и, несмотря на спешку, ни разу не оцарапаться. Волосы решил уложить позже, когда оденется.       В дальнем конце самого нижнего ящика всё же обнаружились чистые брюки и... мешочек — синий, бархатный. Он давно не попадался на глаза, а Джим давно не вспоминал про него, но теперь почти с благоговением взял его в руки, нежно, словно боясь сломать. Джим знал, что в нём: святая святых. Серебряное, изящное, женское кольцо с драгоценным камнем... Он купил его ещё в те времена, когда в жизни было кое-что поважнее, чем мимолётное удовольствие от ночи в зверином обличье, в те времена, когда у него ещё была Стефани...       Это была старая традиция: дарить помолвочное кольцо с камнем цвета своих глаз. Поэтому Джим купил с аквамарином цвета синего льда, а в ответ должен был получить с мутно-зелёным нефритом. Хотел получить. До сих пор мечтал о нём и с удовольствием носил бы, но... Джим слишком хорошо помнил осуждение в тех самых мутно-зелёных глазах и грозное: «Уйди! Мне не о чем говорить с убийцей!» И вроде случилось это почти шесть лет назад, а Джиму было всё так же больно.       Да, однажды он убил человека. Оборотней, которые хотя бы раз зарились на людскую плоть, отправляли на виселицу. Джим избежал казни лишь потому, что то убийство произошло возле болота. Возможно, несчастный парень утонул сам, а не Джим, сожрав плоть, кинул кости и одежду жертвы в трясину. Суд вынес оправдательный приговор, но это никого не убедило в невиновности молодого оборотня...       Джим положил мешочек с кольцом обратно в ящик. На душе было горько и противно от самого себя, но это ощущение продлилось совсем недолго.       Он продолжил собираться и кое-как сумел отвлечься от воспоминаний. Нашёл, наконец, свой мундир и принялся одеваться, думая о предстоящем, и страшное вчера и пугающее завтра остались где-то далеко. Осталось только сладостное сейчас.