Ананке

There are lines that can't be crossed There are things you shouldn't do For you pay too high a cost And you lose a piece of you. You don't justify the means In the service of an end Smashing laws to smithereens Till there aren't any rules left to break or mend. There Are Lines. Death Note: The Musical (2015). Frank Wildhorn В Пристани темно. Огни горят только на постах караульных и в храме предков. Эту ночь кто-то из родных должен бы был просидеть с А-Ли, но кроме Цзян Чэна некому. Он кладет земные поклоны перед табличками родителей, а думает всё ещё о сестре, лежащей во флигеле. Её нет времени хоронить. После резни в Безночном отвезти её тело на родину — уже непозволительная роскошь. Завтра на рассвете нужно лететь на Луаньцзан, а перед этим поспать хотя бы пару часов. Цзян Чэн не может бодрствовать рядом с А-Ли в эту ночь. — В чем тут справедливость, отец? Даже после конца войны кровь не перестает литься. Но А-Ли! А-Ли — за что? — это бессвязно и глупо. А Цзян Ваньинь не обращался к отцу ни разу после установления поминальных табличек. Даже спустя годы им всё ещё было не о чем говорить. А мать — мать сейчас не советчик. Она будет просто скорбеть, у Цзян Чэна нет на это времени. Табличка отца молчит, как тот молчал при жизни. Молчал и отворачивался — а если и открывал рот, то только чтобы поговорить о промахах Цзян Чэна. Что же, может быть сейчас для этого время? Это прогонит скорбь, заменит её горечью и злостью. — Завтра я поведу людей на гору Луаньцзан: три сотни заклинателей из Юньмэна и ещё не меньше двух сотен из вассальных кланов. Три других великих ордена тоже будут там. — он облизал обветренные губы, нижняя была разбита и неприятно саднила. — Либо мы сгинем там, либо — Вэй Усянь. Табличка молчала и не пыталась возразить. Хотелось выкрикнуть горькие обидные слова, спрятанные на долгие годы внутри. Хотелось — но деревяшке было всё равно на них. Как было всё равно отцу на все попытки Цзян Чэна достучаться. — Мне нужно спать сейчас. — предательская слеза стекла по щеке. — А-Ли останется одна, пока я не вернусь оттуда. Если вернусь. — пришлось слегка запрокинуть голову, чтобы слезы не полились ручьём. — Присмотри за ней в последний раз. Не откажи мне хотя бы в этом. Ночь была темна и нема. По дороге к флигелю никто из караульных не смел окликать главу. Замолчала даже вода под настилами и ветки прибрежных кустов. Цзян Чэн пришел и быстро лег, не зажигая огня, прямо на пол. Сон проглотил его быстро. О, как же он надеялся, что тот будет похож на смерть или чёрное забытьё. Тщетно. В лучах заходящего солнца на дальнем причале Цзян Чэна ждал отец. Такой, каким он был на последнеи совете орденов в Цишани: высокий, в узко перетянутом парадном платье. Рядом с ним снова пришлось чувствовать себя глупым мальчишкой, не понимающим, в чём именно была его ошибка. — Ты точно уверен, что стоит идти туда? — Ясно, сейчас пойдут уговоры не идти против… увещевать жаждущих крови глав… каяться самому во всех грехах, лишь бы заполучить снисходительное прощение. Нет уж, хватит! — Отец, от нашей семьи ничего не осталось, я должен его остановить! — Цзянь Фэнмянь смотрел, чуть сощурившись — будто бы не на сына, а сквозь. — Он разве не твоя семья, последняя оставшаяся? — Он зашел слишком далеко, он виноват, он. Он… — Цзян Чэн задохнулся от такого знакомого разочарования в чужом взгляде. — Он хотел их убить? Он делал это целенаправленно? Вэй Ин, которого я знал, на такое не был способен. Ты, что же, хочешь сказать, что он возненавидел А-Ли? — Не знаю я! — А-Чэн сжимал кулаки, чувствуя себя снова мальчишкой, а не главой, поднявшим свой орден из пепла. Но он продолжил кричать, выкрикивая безысходную боль. — Да, могущество ударило ему в голову! Да, он сошёл с ума и сидит теперь на своей горе в окружении Вэньских ублюдков, на которых променял наш орден. Его ненавидят все… — И ты! — о, это уже звучало обвинением. — Да, и я! Я — не ты, для меня орден стоит дороже ребенка-подкидыша. Я не пойду на войну со всем миром ради того, кто отнял у меня любовь отца и постоянно оспаривал мое право занимать мое место! — выплюнул. Выплюнул то, что никогда не решался сказать при жизни. То, что не было правдой, но слишком часто, слишком громко произносилось, и поэтому рисковало ею стать. — А-Чэн… Ты? — тихий, разочарованный вздох. Такой набивший оскомину. Отцовский вздох — обычная реакция на всё, что было важно для Цзян Чэна. — Ты носился только с ним, всё время с ним одним. А-Ли ещё могла это снести, ну да она считай небожительница — и терпение у неё бесконечное. А теперь… — А-Чэн всхлипнул против воли. — Я так не мог. И до сих пор не могу. Прошло 5 лет, ты не приходил ни разу, когда дело касалось меня, ордена, сестры. А стоило мне решиться сделать что-то с Вэй Усянем, как сразу… Остальные настолько ничего не значили для тебя? — Ты не прав А-Чэн. Ты вообще веришь в то, что говоришь? Ты правда думаешь, что существенным было то, что он — Вэй Усянь, а ты — мой сын? А-Чэн промолчал. — Есть вещи, которые нельзя делать, даже если сердце требует. Чтобы отличать справедливость от искусственной добродетели, нужно заставить себя забыть и об обидах, и о привязанностях. Значение имеют лишь поступки. Он был хорошим примером — примером искренней непосредственности. Ты говоришь «делал не думая», я же считаю, что от чистого сердца. Я надеялся, что ты научишься так же. — Ты никогда не говорил… — верно, они никогда не говорили, о том, чего отец хочет от А-Чэна. Нужно было догадываться — как на ощупь идти по шатким камням. То ли дело мать — та хотела невозможного, но чего именно, она всегда поясняла. — Чтобы ты начал подражать? — отец изогнул бровь, продолжая смотреть куда-то мимо лица А-Чэна. — Я хотел, чтобы ты понял. И объяснял каждый раз в чём твои ошибки. Твоя мать забивала тебе голову такими глупостями. Твои успехи в мечом или на стрельбище никогда не имели значения. Они бессмысленны, если ты не научился поступать по совести. — Зачем ты пришел тогда? — А-Чэн вышел из себя. — Сказать, чтобы я не смел трогать Вэй Усяня? Не вмешивался и дал его убить другим, как он заслужил? Или встал рядом с ним? Поставил на кон рядом с жизнями вэньских ублюдков ещё и жизни своих людей? Тех, кому я обещал, что им больше никогда не придется драться за полосу выжженой земли, бывшую когда-то домом?.. — Я не подскажу тебе ответ, — отец был упрям, упрямее всех, кого Цзян Чэн знал. — Но ты думаешь не о том. Начни с начала: почему они все на Луаньцзан? — Я не собираюсь подбирать ему оправдания. Он с этим сам справляется! — А-Чэн… — разочарование, опять. — Они бежали из трудового лагеря. — придется играть в старую, давно известную игру по правилам. — За что они в трудовом лагере? — Они Вэни! — Что они сделали? — Сожгли наш дом, убили наших людей, потом… — отец ждёт не этого, но так хотелось высказать свою злость. — Что сделали те, кто был в трудовом лагере? Они были способны с кем-то драться или кого-то убить? — Какая разница! Не они, так их соклановцы. — Есть разница в том, чтобы наказывать за совершение преступления виновных и безвинных, а в особенности тех, с кем связан долгом жизни. Это черта — переступать через неё нельзя. Чем станет орден Цзян, если его глава не признаёт долгов? — его интонации были в этот момент до ужаса похожи на мать. Цзян Чэн замер, будто его ударили под дых. Быть не может, чтобы она сказала так. Это всё отец. — То, что выберешь ты, падёт тенью и на тех, кто идёт за тобой. — Вэй Усянь… — Хорошо, а что сделал он? За что оказался на горе? — Он забрал Вэней из лагеря. С боем. Были убитые со стороны Цзиней. — Что сделали они? — Откуда мне знать? — Он говорил, вспоминай! — когда дело казалось наводящих вопросов, отец безжалостен. — Он кричал, что они плохо обращались с… да какая разница! — Как они умерли? — Их разорвал мертвец. — Почему? — Вэй Усянь приказал. — Убить? — Отомстить. Отомстить за свою смерть. — Тогда кто виноват в их смерти? — Усянь. Он поднял мертвецов. — Подумай ещё. — Ты хочешь сказать, что виноваты они сами? — Или те, кто приказал им сжить со свету ветвь Вэнь Цзычань. — Они могли просто мстить Вэням. Какая разница… — у отца всё было просто, а вот Цзян Чэн всегда сомневался, что единственно правильные выводы, которые тот делает, действительно таковы. Но отстоять свою правду не мог. Не имел права. Не перед ним. — Ненависть деструктивна, а ненависть без причины еще и глупа. Сегодня, спустя долгие годы, хотелось взбунтоваться, хотелось сказать то, что было спрятано слишком долго: — Ты ненавидел мать всю жизнь! Не тебе говорить об этом! — Я никогда… — впервые за весь разговор отец стал чуть больше похож на собеседника. Теперь он по крайней мере смотрел прямо в глаза, а не сквозь. Победа… — А какая разница? Она была в этом уверена. Так же как и я. Какая разница! Какое дело нам до твоей справедливости, если её было не отличить от ненависти? Какой от неё толк! Фэнмянь промолчал, грустно глядя на сына. — Ты так хочешь знать, что случилось? Он отрёкся от меня. Взял и сказал, что не стоит больше его защищать. Что его поступки не имеют никакого отношения к клану Цзян. Чтобы я шёл с миром. — Что ты ему сказал перед этим? — Что нужно избавиться от того мертвеца, спуститься с горы и вернуться домой. — А что же те, ради кого он туда поднялся? — Он их спас, чего им ещё хотеть. — Как долго они бы протянули там без него? — Какая разница! — Ты предложил ему выбор. Что было на другой чаше весов? — Несколько больных стариков, вэньская ведьма и лютый мертвец! Они были обречены. Их бы не оставили в покое всё равно. — И не было другого пути? — Ты так хочешь услышать, что я не захотел принять их к себе? Что я не позвал Вэней в орден Цзян? И не предложил защиту? Фэнмянь смотрел задумчиво и опять мимо. — Да, я не сделал этого. И не собираюсь сожалеть, — продолжил А-Чэн зло. — Да, я не взял ответственность за безрассудство Вэй Усяня и за его мертвеца. Я не считаю, что они правы. Я не считаю, что они безобидны. Поручительство бы вышло мне боком. — А потом ты кричишь, что он от тебя отказался. Ты не сделал шага навстречу. Он же просто сделал так, чтобы это не касалось тебя. За это иногда хотелось ненавидеть отца. Он мог объяснить всё. И это всё всегда сводилось к тому, что А-Чэн не прав. Не подумал, не сделал, не увидел, не вспомнил — и сколько еще угодно этих самых не. — Я не этого хотел… — Долги, А-Чэн. Тебя связывает долг жизни с ними. — о, ну конечно. Разумеется, они не могли не добраться до этой части. — Если не помнишь ты, то А-Ин не забыл. Кто был тот мертвец? — Вэнь Нин. — Что сделал тебе Вэнь Нин? — Убил Цзинь Цзысюаня! — злость, обида. Детское и глупое желание спрятаться и огрызнуться вместо того, чтобы покориться привычно-неизбежному. — А до этого, А-Чэн? Молчание. — Ну же! А-Чэн?! — Они с Вэй Усянем вытащили меня из Пристани Лотоса. — А его сестра? — Подняла на ноги. — сквозь зубы ответил Цзян Чэн. — Но потом, после войны притащилась в Юньмэн… — Зачем она приходила? — За Вэй Усянем. — Что она у него попросила? — Откуда мне знать?! — крикнул А-Чэн с болью. — А если подумать? — голос отца был спокоен. — Что такого могла попросить Вэнь Цин, что А-Ин помчался в трудовой лагерь и вернул Вэнь Нина живым мертвецом? — Откуда мне знать? — уже тише повторил А-Чэн. — А кому кроме тебя его теперь знать? Кто у него остался? — верно. Это действительно верно. Не осталось никого кроме них двоих. Был бы кто-то ещё кроме Вэй Усяня, Цзян Чэн отправил бы его на гуеву гору, а сам бы остался хоронить сестру. И гори оно всё… — Если он обещал ей когда-то помочь, то помчался бы исполнять по первому слову, — он знал Вэй Усяня как облупленного, это было слишком просто. — А за что он ей должен? — Какая теперь разница?! — напоминание о сестре подняло бурю ярости со дна души. — Её двоюродные братья сожгли Пристать Лотоса и Облачные Глубины, а дядя развязал войну во всей Цзянху. Какая теперь разница, что задолжал ей Вэй Усянь до того? — А что сделала тебе Вэнь Цин, А-Чэн? Откуда столько ненависти? — сейчас отец заведет в любимую ловушку. Что нельзя отвечать злом на добро (на зло, естественно, тоже нельзя, но на добро особенно). — Забрала у меня бра- Вэй Усяня. — Цзян Чэн една не оговорился, и от этого стало еще хуже. Потому что когда-то, лет этак пять назад он и правда мог назвать Усяня братом. А теперь — теперь практически готов того убить. — А потом сгорела за него на костре. — Да, сгорела… — эхом отозвался А-Чэн, снова растеряв весь запал. Лишь бы эта пытка кончилась. Лишь бы не пришлось вспоминать что-то ещё из прошлого. — Это страшная смерть, А-Чэн. Душа не может снова переродиться, в худшем случае не помогут даже клановые традиции и она может обернуться демоном. — Я знаю! Знаю! — он закрыл лицо руками. — Ничего бы этого не было, если бы Вэй Усянь не пошел с ними! — Ты не прав. Был другой путь. — отец всё так же стоял на фоне заката, а вода бесшумно колыхалась под настилом. Солнце не сдвинулось к горизонту нисколечко. Сколько, интересно, осталось от ночного сна? — Что теперь можно сделать? — это был вопрос, который отца никогда не интересовал. Тот всегда знал, как надо было, но никогда не говорил, что нужно делать сейчас. Наверное, сам не знал. — Разберись сначала со своими ошибками. — любимая отговорка. — Какая теперь разница? Ты хочешь сказать, что уведи я Вэй Усяня с его Вэнями в Юньмэн, ничего бы не было? Не было бы неуправляемого лютого мертвеца, второй тропы Цюнцы, резни в Безночном городе и этого гуевого похода на Луаньцзан?! Цзян Чэн посмотрел остекленевшими глазами на собственные руки. На них не было Цзыдяня, только мозоли от тренировочного меча, как когда-то после возвращения из Гусу. — Тогда бы был поход на Юньмэн Цзян, отец. Тогда бы вся эта толпа заклинателей стояла у моего порога. Сестра бы не вышла замуж или стала заложницей в Башне Золотого Карпа. А кровь снова бы проливали мои люди. Будь ты все ещё главой ордена, ты бы заплатил такую цену за свою справедливость? — Когда ты делал выбор, ты думал об этом, А-Чэн? — отец всегда задавал такие вопросы. Он мог понять что угодно, а мог повернуть все наоборот и исказить. Отец не искал истину в этих допросах, он подгонял задачу под заранее известный ему ответ. И у А-Чэна никогда не выходило угадать, какой же ответ нужно было выбрать, чтобы тот сошёлся с придуманным отцом, а цепочка умозаключений не привела к ошибке и обвинениям в адрес самого А-Чэна. Шестнадцать лет, пока был жив отец, А-Чэн играл в эту игру без шанса на победу. Ещё пять после он невольно ловил себя на тех же самых мыслях и ненавидел эту привычку. Смысла прятаться и увиливать не было. Это только затянет пытку. — Нет. В первую очередь о том, что Вэй Усянь скоро одумается и вернётся. Что всё забудется и можно будет уломать его вернуться и что-то сделать с Вэнями. Что-нибудь, чтобы он перестал вести себя как сторожевой пёс при них. — Зачем тогда ты говоришь сейчас о своих людях? — Потому что я оказался прав! — Ты обманываешь себя. Ты рассчитывал, что все обойдётся, если ты не вмешаешься. — конечно, это преступление заботиться о своем комфорте. Это преступление надеяться, что если тебе удобно, то ты поступил правильно. — Оно не обошлось, а ты винишь в этом не того человека. — Меня не осудит за это никто! — Ты сам осуждаешь себя. — На деле меня здесь нет,— читалось во взгляде Цзян Фэнмяня, — всё это всего лишь кошмар воспаленной совести, А-Чэн. — Ложь! — Так что просила Вэнь Цин у Вэй Усяня? — Спасти её брата. — То есть буквально то же, что просил у неё он в начале войны, А-Чэн. За тебя просил. — попытка пристыдить, попытка сломать, поптыка заставить ненавидеть самого себя. Нужно сопротивляться этому, нужно… — И что же, спасли? Меня за моё безрассудство лечила Баошань-саньжэнь, — какое жалкое оправдание, — а не Вэнь Цин. — Ты называешь это безрассудством? — Могу и глупостью. — Ну зачем ты так? — Знаешь, насколько больно жить без ядра? — рот Цзян Чэна перекосился от воспоминания о тех днях. — Боль в начале не самое страшное — осознавать, что это конец и продолжать цепляться за… — А-Чэн… — отцу не интересны переживания, он хочет только факты. — Это глупость, потому что он всё равно Вэням попался. И они сделали с ним что-то похуже уничтожения ядра. Это не имело смысла. — Ты бы сестру пустил на передовую, если бы знал, что она всё равно умрет через несколько лет? — напоминания о сестре резали без ножа. — Ты что! — Как же больно. Не смей, не делай, перестань! Не упоминай её не напоминай, дай забыть хоть на мгновение... — И за А-Ина бы полез заступаться, даже если это сэкономило бы ему хотя бы месяц. — Не было бы той глупости, не было бы и долга перед Вэнь Цин с Вэнь Нином. Не было бы всей этой истории с Луаньцзан и живым мертвецом. — Ты не можешь знать. Я хотел сказать, что ты готов поступать правильно, но только тогда, когда у тебя нет времени подумать. Тогда странные посторонние мысли сбивают тебя с пути. — у А-Чэна перехватило дыхание. В голосе были странные нотки — он не помнил, чтобы отец говорил так с ним, только с Усянем. — Я не понимаю. — Ты можешь поступать по совести, если принимаешь решение быстро. Делай так почаще. — и это было дико, похоже на счастливый сон, нереальный, невозможный — такой, каких Цзян Чэн не видел никогда. Нахлынуло предательское желание обернуться и посмотреть, не стоит ли Вэй Усянь за правым плечом. Такие слова могли быть обращены только к нему. — Это такая попытка обвинить в глупости? — Это попытка сказать, что ты поступил правильно тогда. — глаза А-Чэна расширились в удивлении. — Так это была попытка похвалить? — он лающе рассмеялся. — Я понял с третьего раза. Так сложно сказать прямо? — Тебе это важно? — удивление было редким выражением на лице отца. — Это было важно, пока я был мальчишкой, пока у меня была семья и куча времени до того, как придется тащить все одному. Теперь это глупо и ненужно. — А-Ину сейчас очень плохо. — ну разумеется, хорошенького понемножку. — Немудрено после всего, что он сделал. — Он не виноват… — грустно сказал Фэнмянь, — но от чувства вины это его не избавит. — Конечно, он у нас святой, считай небожитель. Только кровавый след за ним остается, куда бы не пошёл. Вот незадача-то! — развёл руками А-Чэн. Нужно было держать лицо после всего того, что только что произошло. Сложно… — Не издевайся над чужой болью! — А почему чужая боль стоит дороже своей? — слезы предательски наворачивались. — Почему я должен думать о ней в первую очередь? Почему моя боль не стоила ничего для тебя, но ты всё равно смеешь приходить ко мне и толковать о справедливости?! — Ты справлялся, как и твоя мать. Тщеславие пополам с гневом отлично помогало вам. — отец поджал губы. Так он делал, когда кто-то упоминал при нём мать, особенно когда хвалили её за силу характера и боевые навыки. — Ты не нуждался в моей помощи. Хотел каких-то глупых вещей вроде победы в соревнованиях, или завести собак. А-Чэн рассмеялся грустно. От злости на эту привычку отца не осталось ничего, только горечь. — Чужие значили больше, чем мы. Мы могли справиться сами — и о нас, следовательно, можно было не думать, да? — А-Чэн… — разочарованный привычный тон. Пора было с этим заканчивать. Но в последний раз хотелось уколоть. — Что же, Вэй Усянь сейчас снова чужой и с чужими, по твоим заветам. Расточает свою заботу перед теми, кто уже точно с ним никакими узами не связан. Умрет скоро, с ними и за них. Он — молодец. Мы же с сестрой, работавшие последние годы над благоустройством Пристани, — подлецы, заботивщиеся только о себе и своём доме. — А-Чэн… — еще немного — и можно сдаться. Это последний шанс сказать то, что давно хотелось. Возмутительное и неправильное с точки зрения отца — защищать себя, нападая на других. — Я не хочу слышать о том, что он мучается. Пусть. Он мучается за те вещи, которые сделал сам и по своему выбору. Это твоя логика. Ей ты меня смог неплохо обучить. Что же: я буду человеком, не помнящим долгов, а он — он останется виновником смерти сестры и Цзинь Цзысюаня. У тебя не выйдет обелить его, даже измазав меня по уши в грязи. — А-Чэн… — это тон не менялся годами! — Подумай, пожалуйста, о чём-то кроме ненависти. Горло пересохло, а на языке стало горько, как от неспелой хурмы. — Ненависти? Какая ненависть? Ты правда думаешь, что я его ненавижу за это? Скорее уж я буду ненавидеть твою хваленую справедливость. Цзян Фэнмянь вздохнул. Они уперлись в тупик в разговоре. Из анализа проступков — единственного способа общения с сыном, который у него был — они перешли к взаимным придиркам. Нужно было заканчивать. — Ты все равно пойдешь туда завтра? — конечно, все должно вернуться к началу. — Нужно закончить эту историю. Вэй Усяню пора остановиться. — Ты пойдешь с ними на гору? Поведешь людей на А-Ина!.. — отец впервые повысил голос, практически крикнул. — Какая разница?! Что теперь можно исправить? Разослать письма с извинениями? Рассказать слезливую историю? — У тебя все еще есть выбор, А-Чэн. Опомнись! — Цзян Фэнмянь кричал редко. Настолько редко, что такие можно было пересчитать по пальцам. И эти возгласы, совсем не громкие по меркам матери, били во много раз сильнее Цзыдяня. От них не было защиты и не было спасения — так ощущается дисциплинарный кнут при отсутствии золотого ядра. Сил сдерживаться больше не осталось: — Умереть, сражаясь против всего совета кланов вместе с Вэй Усянем? Убить его самому, чтобы не мучился? Отвернуться и не смотреть как его убивают другие? Остаться дома как последний трус, испугавшийся мертвецов? — Цзян Чэн перевел дух, отбрасывая волосы с лица. Он продолжал смотреть на отца исподлобья, словно провинившийся мальчишка. — И что из этого похоже на выбор! Нет ни одного исхода, при котором он останется жив. Нет ни одного, при котором я не буду последним козлом — так какая разница… Listen to me, am I crazy? Thinking he could be Some insane, unfeeling monster somehow raised by me Must come to my senses and my sanity Let me see the son I need to see Honor bound and bound by honesty Honor bound to serve his family… Honor bound. Death Note: The Musical (2015). Frank Wildhorn И глава Клана Цзян проснулся от беспокойного сна во флигеле, подле трупа родной сестры. Через шичень нужно было отправляться на Луаньцзан. В правой руке ощущалось что-то знакомое — рукоять чужого меча. Не задумываясь откуда тот взялся, Цзян Чэн обнажил брошенный хозяином клинок и вгляделся в знаки под рукоятью. Суйбянь дрожал от радости, что хоть кто-то вспомнил о нем. Отряды были собраны, можно вылетать. Прежде чем встать на Саньду, Цзян Чэн прицепил к поясу вторые ножны. Так он прошёл всю войну — так же он пойдёт в поход на Луаньцзан, чтобы проводить шисюна в последний путь. А от чьего меча тот умрёт… какая разница?! Потом, уже после бойни, запечатнный клинок найдут в пещере Фумо. И долгие тринадцать лет он будет ржаветь в сокровищнице Цзиней от нестёртой крови.