Часть 1

— Ближайшую неделю я не рекомендую вам находиться близко к водоёмам, — сказал Могами. Сидящий через стол от него мужчина внимательно глядел на него, с охотой ловя каждое произнесённое слово. — Такие духи часто оставляют след… — продолжал Могами, — остаточный эффект, если можно так сказать. Это может привести к несчастьям… — Он провёл пальцем по одной из разрисованных бумаг, разложенных на столе. — Ваш злой дух был связан с водой, поэтому стоит её остерегаться. Но всё остальное — в полном порядке, — улыбнулся он. — Как хорошо, что вы сказали, — расплылся в ответной улыбке мужчина. Уголки его рта тонули в пышной щётке усов. — Я как раз собирался покатать сына на катере на его день рождения… Вместо этого устрою пикник. — Сколько лет вашему сыну? — спросил Могами, вставая из-за стола. — Исполняется шестнадцать. Он скоро поступает в старшую школу. Приятный, округлый мужчина. Внимательный слушатель. Хороший отец. — Вот как… — мягко произнёс Могами. — Пусть он удачно сдаст все экзамены. Его клиент тоже встал из-за стола, переполненный восхищённым благодушием. — Теперь — даже не сомневаюсь, — заявил он. Могами негромко усмехнулся. Он уже почти привык, что люди вкладывают даже в его слова непостижимую, магическую силу, но всё ещё удивлённо приподнимал брови и пытался принять чужое мнение за шуточное: безусловно, вы только в шутку можете возложить на меня груз таких высоких ожиданий и благоговения… И всё же он нёс его с высоко поднятой головой. Могами поклонился клиенту и, как только тяжёлая дверь студии звонко захлопнулась, остался один. Порыв тёплого ветра распахнул приоткрытые окно, и Могами глубоко и легко вздыхал, глядя в оконный проём. Такой прекрасный летний день… Голубое небо, белоснежные облака, тёплое, прозрачное солнце. Он был настолько хорошим, что даже как будто имел какой-то неправильный, синтетический привкус: небо скрипит как резина, облака — химический порошок, солнечный свет — машинное масло… Могами закрыл окно прежде, чем успел ощутить ползучий холод на коже. *** Тени раскидистых лип были нагретыми и душистыми. Под их кружевным пологом Могами стоял, ощущая себя как жених в день свадьбы: счастливая лёгкость переполняет, сердце готово сорваться и зайтись в чувственном экстазе, что-то невозможно, необъятно хорошее вот-вот случится, и он ждёт… ждёт… ждёт… Пока его не окликнут. — Могами! Что-то новое… Могами обернулся. — Вырядился как на свиданку? — добавил окликнувший с такой нахальной ухмылкой, с какой имеют право разговаривать только лучшие друзья. Аяши никогда не бывал стеснительным: ни в манерах, ни в том, чтобы говорить правду прямо в лицо… Могами частенько путался в границах его шуток и откровенностей. — Добрый день… — пробормотал он растерянно и по привычке улыбнулся. И только затем, вспомнив, с чего начался разговор, метнулся взглядом вниз, на себя, и пощупал пальцами сияюще чистую ткань одежды, которая ещё вчерашним утром висела на вешалке в ателье. — Это?.. Это просто зелёный костюм… Я привлекаю всё больше и больше внимания: подумал, что стоит выглядеть подобающе. Думаешь, перебор? — Неа, — усмехнулся Аяши. — Мне трудно было представить тебя в костюме… но я чувствую, что быстро привыкну. — Я старался выбрать что-нибудь не слишком пресное, знаешь, чтобы подчеркнуть… мистичность, — сказал Могами, раскинув ладони веером. — Но в то же время что-нибудь попроще… — Попал в самую точку, — улыбнулся Аяши. — Я слышал, студия продлила тебе контракт ещё на три года. Как там в рабстве поживается? Его добродушную насмешку Могами встретил приветливо, но не без скептической нотки. В конце концов, именно Аяши потащил его на телевидение и трещал во все закрытые двери, пока они не открылись… И казалось, что на экранах должен блистать он со всем своим бурлящим артистизмом. Но судьба распорядилась так, что Могами был благословлён по-настоящему уникальной и ценной силой. — Я поставил свои условия, — сказал он. — Студия на что угодно согласится, пока у меня есть то, что никто другой не может предложить. — Имеешь в виду, пока публика находит тебя достаточно потешным? На этот раз шутка Аяши кольнула как-то непривычно, прохладно. Могами прекрасно знал, что программы, в которых он снимается, предназначены для развлечения. Однако он помогал людям совсем не в шутку, и пока это было так, ничего другое не имело значения. Никто не смеялся над ним, никто не проявлял неуважения к нему самому, к его времени, к его способностям… а рейтинги шоу только росли. И всё же тот день, когда полгода назад он пришёл на самое первое прослушивание, не изгладится в памяти никогда. Могами сильно нервничал. Все вокруг него — тоже… Когда он объяснил ситуацию, студия настолько всполошилась, что на прослушивание явился кто-то из высокого начальства. Он ничего не ответил, когда Могами попытался выразить, насколько это большая честь. Он смотрел на него и сквозь него… и не сразу Могами понял, что это за взгляд. Точно такой же был у старого школьного сторожа. Человек без сердца — так его называли. Постоянно хвастался, сколько людей убил на войне. Смотрел на детей холодным стеклянным глазом, и сквозь его обвислые губы сочились ругательства: паразиты… твари… Но этот человек в опрятном костюме мог любой твари приписать цену. По приказу начальника Могами осматривали, не разговаривая с ним. Не глядя ему в лицо. Зачем-то посветили в глаза фонариком. Принесли камеру, наблюдали за ним… Он не мог отделаться от ощущения, что точно так же проверяют дрессированных собачек перед выступлениями. Никто в студии не встречался раньше с настоящим экстрасенсом: они попросту не знали, что он такое. Но это случилось всего однажды. Теперь ему уже никто не удивлялся и все были с ним милы. И всё же какой-то поводок на него набросили в тот день… Кое-какие пункты своего контракта Могами бы с радостью поправил. Но это ничего, это можно будет переписать, если он хорошо поработает: в конце концов, пока что он только пробует. — Да не будь таким мрачным, тебе не к лицу, — сказал Аяши. — Я шучу! — Ну просто умора… — проворчал Могами. Он вздохнул; ожидал почувствовать тонкий аромат липы, но в ноздри потянуло что-то приторное, пластмассовое. Он всё ещё думал о душной коробочке для прослушиваний. — Нет… в чём-то ты прав, — прошептал Могами. — Я виделся со множеством людей. Некоторым из них лучше бы… — Он запнулся. На языке вдруг стало сладко, как от липового мёда. — …не работать в этой индустрии. Аяши покачал головой и обхватил его за плечи. — Но это же сколько денег… С твоей популярностью ты будешь умопомрачительно богатым! — Ну, мы не можем пока что утверждать… — Ещё как можем! Думаю, мне тоже стоит начать заказывать модные костюмы и резервировать места в роскошных ресторанах. Могами довольно хмыкнул, разглядывая его лучезарную улыбку. Такой у них был договор: маленький процент дохода Могами будет разделять с тем, кто честным трудом и упорством привёл его к славе… Денег было абсолютно не жалко. Но давать отпор колкостям Аяши время от времени бывало полезно. — Что угодно, только не покупай зелёный костюм. Сделаешь мне одолжение? Я только-только сделал себе новый имидж, — сказал Могами, приосаниваясь и оправляя лацканы своего новенького пиджака. — Мне нужно поддерживать его, знаешь ли… И в этот момент ему невозможно сильно захотелось, чтобы поблизости оказалось зеркало. Он уже достаточно времени провёл, по-всякому примеряя на себя преображённую наружность, присматриваясь к каждой искорке в бликах на безупречно севшем образе, но это никак не надоедало. Ещё со вчерашнего дня он стал замечать, что люди как будто начали смотреть на него чуть по-другому: ему нравилось напоминать себе об этом. Заслонившись красочной оболочкой, не так страшно было показываться на экране. — Ну-ну, а как же твоё харизматичное личико? — подначивал его Аяши. Ещё немного — и ущипнёт за щёку… — С ним-то ничего не случится. Шарм в тебя вбит с рождения как гвоздь в бетон. — Кто вбивает гвозди в бетон?.. — растерянно нахмурился Могами. Аяши внезапно отстранился и потянулся к своему портфелю. — Понятия не имею. Но угадай, кто может ухватить последнюю пластинку с полки магазина… Он откинул крышку, а сердце Могами ёкнуло ещё до того, как стало видно спрятанное под ней содержимое. Квадратное, яркое, хрупкое, неприкосновенно ценное, невозможное… Ломтик чистого счастья и головокружительной мечты — пластинка с последним альбомом The Tigers, который успели расхватать всего за несколько часов после выхода в продажу, именно в тот день, когда Могами утопал в работе на студии. — Где ты её достал?! — выпалил он. — Как?.. Потянулся к заветному подарку — отдёрнул руки — слишком трясутся… А Аяши только улыбался, широко и ласково. — У меня есть свои методы, — усмехнулся он. — Всё самое лучшее для лучшего друга. Могами вдохнул, чтобы осыпать его благодарностями… и воздух замёрз прямо в горле. Слова испещряли его болезненными уколами: мерзавец, предатель… Укололо в шее, в груди — и в сердце. Могами пытался дышать, но внутри становилось более стыло, а сладкий липовый воздух не шёл в нос. Могами будто швырнули в ледяную воду, и хотя он мог чётко разглядеть окружение: липы, люди, солнечный бульвар, человек перед ним стоит с драгоценной пластинкой в руках, его зрение мутилось, и он не видел своего лучшего друга. В глаза впивались рваные края реальности, растерзанной и растоптанной, и тело скрёб мучительный зуд: убить, убить предателя, уничтожить его мерзкую жажду денег, впиваться пальцами в грязную глотку, пока ногти не сломаются… И дыхание вдруг вернулось. Мягкое, плавное, только слегка взволнованное. Липы поили Могами сладостью, гладили солнечными пятнами по волосам, закрывали уставшие глаза теневой вуалью. И он дышал… О чём он только что думал?.. Этого же ещё не… ещё не случилось. Он прикусил губу. Что за глупости?.. — Да не стесняйся ты так, — улыбался Аяши и покачивал пластинкой. — Бери. Потом вместе послушаем… Могами сбивчиво кивнул. Когда плотная, матовая обложка легла в его ладони, последние отзвуки холода растаяли, будто крошки льда на солнце: Могами попросту не мог ощущать ничего, кроме благоговейного восторга. Но голова всё ещё слегка кружилась, а виски оставались влажными, и прохлада сквозила где-то на подкорке сознания. Могами не хотел проверять, нахлынет ли оно снова и не заденет ли на этот раз Аяши. — Я… мне надо вернуться в студию, — пробормотал Могами. — Забрать кое-что. — Ладно, — согласился Аяши не без тени разочарования. — Увидимся в воскресенье? — окликнул он Могами, когда тот уже отвернулся. Могами остановился, едва не споткнувшись. — С этим графиком… — почесал он в затылке, — я постараюсь! — Не волнуйся. Я вытащу тебя оттуда, если понадобится! Я буду бороться за тебя, даже если придётся сломать кому-нибудь нос! Трудно было убеждать Аяши не прибегать к насилию, когда он улыбался так беззастенчиво по-доброму и нараспашку. Могами уходил и прижимал к себе пластинку, неся в груди ощущение, что бесконечно оберегаем и желанен. *** В здании студии за стойкой информации служили две работницы, сменяющие друг друга. Одна из них — женщина лет сорока с приятным глубоким голосом и добродушными морщинками в уголках губ. Другая — совсем юная девушка… Обычно она собирала волосы в аккуратный мягкий виток на затылке, носила чёрную блузку и жилетку в опрятно-кокетливую клеточку. И глаза у неё были глубокие, тёплые и внимательные… Могами ещё в первые дни знакомства запомнил имя с бейджика: Ёсико. Он часто видел её за стойкой, но в этот солнечный день как-то особенно обрадовался, что именно она ждала его в холле. Она приветливо улыбнулась ему. Конечно, это была её работа, но иногда Могами хотелось верить, что за формальностью скрывается что-то глубоко личное, предназначенное только ему. — Добрый день! Чем могу вам помочь? — спросила Ёсико. — Добрый день. Я за письмами… — А, конечно, кончено, минутку… Она нагнулась и достала из-под стойки пачку писем: по толщине было похоже, что их наберётся с пару дюжин. Могами потянулся за пачкой, но слегка замешкался: руки спутала пластинка, которую приходилось носить с собой. — О, это The Tigers? — спросила Ёсико с неожиданным воодушевлением. — Я знакома с их творчеством ещё со средней школы… А на последнем году учёбы мне и моей подруге посчастливилось попасть на их концерт. Вы бывали когда-нибудь на концертах? Её щёки становились нежно-розовыми, когда она говорила так увлечённо. Могами бросил растерянный взгляд на пластинку, затем ответил: — Нет… Не было возможности. Но… теперь, кажется, эта возможность намного ближе. Может, однажды… — Ох, тот концерт стал самым замечательным опыт за всю школу… — чуть смущённо усмехнулась Ёсико. — Клянусь, у меня сердце колотилось ещё всю ночь! Но с тех пор мне так не везло. Я мечтаю ещё когда-нибудь попасть на концерт. — Она слегка подалась вперёд, оперлась локтями на стойку и вздохнула, поблёскивая пронзительно чёрными глазами. — Однажды… — Я бы, наверное, поломал все рабочие графики, чтобы попасть на The Tigers… — зачарованно проговорил Могами. «И порвал бы все контракты, лишь бы у меня была самая приятная компания», — неожиданно ёкнули в груди слова. Словно порыв летнего ветра они взметнулись, но замерли в горле, прежде чем Могами смог разомкнуть губы. Слишком резко… Слишком нескромно и поспешно. Пока он мешкал, Ёсико опустила взгляд, будто пыталась скрыть его в сгустившейся розовости щёк, и со скромной улыбкой повторила: — Однажды. — Да… — вымолвил Могами. Ещё пару раз мелькнули — вверх, вниз, вверх — чёрные кристаллики её глаз, и она улыбнулась снова: — Увидимся! Могами вежливо распрощался и быстрым, пружинистым шагом вышел из студии. Солнце слепило его, и он прикрывался пластинкой, пачкой фанатских писем и невесомой вуалью рассыпчатых фантастических мыслей. Может… может… может быть в следующий раз он пригласит Ёсико на свидание. Может быть, они действительно предназначены друг для друга… *** Могами приучился обедать в кафе и ресторанах: иногда другой возможности поесть просто не было, а работа требовала от него огромных затрат энергии. Но он по-прежнему старался заказывать как можно дешевле, несмотря на то, что в кошельке всегда лежала крупная сумма. Пока заказ готовился, Могами сидел за столиком снаружи ресторана и перебирал письма. Они все на первый взгляд — одинаковые, в типовых конвертах… но такие разные. Разные марки, разная толщина: в какой-то конверт положили небольшой подарок, в какой-то — картонную открытку; разные пятна и потёртости, потому что письма трогали и передавали разные руки. Один конверт — самодельный. Столько непохожих друг на друга людей с уникальными судьбами… И Могами затронул каждую из них. Его улыбка дрожала, когда он пытался выбрать, какое письмо открыть первым. Начал с самодельного конверта. Писал десятилетний мальчик. «Господин Могами! Ваши слова помогли, и моей бабушке намного лучше. Теперь всё хорошо…» Могами представлял, как его маленький клиент сидит за низеньким потёртым столиком при свете свечки, и мама — или выздоровевшая бабушка — помогает ему выводить на бумаге сложные символы. В следующем конверте лежал тонкий листок розоватой бумаги. Могами почудилось, что ноздри задела невесомая ниточка цветочного аромата, как только он распечатал конверт… «Здравствуйте. Я искренне надеюсь, что вы и ваши родные пребывают в здравии и счастье. Я пишу Вам, чтобы поблагодарить за спасение моего брата от ужасного потустороннего преследования…» Это письмо точно написано девушкой. В самом низу письма, в уголке был от руки нарисован прекрасный цветок лилии… Могами несколько мгновений смотрел в мечтательную голубизну неба, прислонив розовый листок к губам. Интересно, она похожа на Ёсико?.. Неужели она правда думала о Могами, выводя эту чернильную лилию на уголке письма? Именно лилии помогли Могами совладать со злым духом: пришлось хитро изогнуть ум и воображение, чтобы додуматься до эффективного решения. Та работа была напряжённой и сложной, но теперь Могами был уверен, что результат полностью того стоил. Третье письмо оказалось обращением от некой старушки из соседней префектуры: слухи о Могами забрались настолько далеко… Впрочем, какие тут слухи. Это всё магия телевидения. Проблема, с которой старушка обратилась к Могами, абсолютно точно была решаемой, но сейчас он не был способен придумать даже самое простое благословение. Он положил письмо отдельно от всех остальных. В следующее письмо начиналось с зачёркнутого приветствия. «Добрый день! Здравствуйте» Кажется, автор письма понял, что Могами вовсе не обязательно будет читать почту днём. «Мне стало так неописуемо легче после того, как вы очистили ту фамильную статуэтку…» Могами добродушно улыбнулся, вспомнив тот случай. Презабавный пузатый мужичок обратился к нему с семейным проклятием… Могами читал дальше. Все эти письма он сможет показать матери… «Моя кошка начала вести себя немного странно…» Кошка?.. Могами ничего не знал про кошку. Тот приём, что он использовал, может плохо сказаться на животном. Как же он не подумал?.. Нет, нет, ему никто не сказал… В студии должны были… А если воздействие окажется смертельным… Он ведь… «Но спустя неделю всё прошло. Кажется, у неё были червяки…» Могами тихо рассмеялся от облегчения. Бедная зверушка страдала от обычных паразитов и совсем не от потусторонней хвори! Даже мило, что клиент решил поделиться такими подробностями в письме… Могами вздохнул и взъерошил волосы, тёплые от вплетающихся в них лучей солнца. В следующем письме — ещё одна история, ещё одна благодарность, ещё одна улыбка. Ещё один конверт… письмо, начинающееся не с приветствия. «Как ты посмел?!» Могами вздрогнул. Сквозь его волосы струилось не солнце, а холодная, склизкая вода. «Это чистое шарлатанство…» Он торопливо взглянул на конверт: совсем другой… Такие… появятся на почте только через десять лет. «Канагава Каору сказал мне, что амулет, который вы мне дали…» Этот треклятый мошенник ещё даже не начал работать! Ещё не додумался до своих мерзких ужимок и слащавых речей, которые от и до сколотил на чужом успехе… Так почему же… Письмо за письмом… «Я всё знаю о ваших грязных делах». Могами смотрел вокруг, пытался уцепиться взглядом за что-нибудь броское, чистое, привычное, но видел только рябь, смазанные цвета, жгущие и режущие глаза, будто он оказался заперт в телевизионном экране. «Лучше бы ты и твоя мамаша оба сдохли…» Он будто кукла пришит за руки и за ноги к жёсткой, волокнистой, безразличной изнанке цветастых картинок, закован в пластмассовые декорации, в которые превратился весь мир. Сознание включается и выключается по резкому щелчку кнопки… Всё холодное, ненастоящее — и сломается, если вцепиться пальцами покрепче, разорвать, расколотить на злые колючие обломки… К его столику подошла официантка с подносом. Заказанный удон наконец-то был готов. Могами снова смотрел на письма… не мог разобрать ни единого символа. Должно быть… у него от голода начались галлюцинации. Он ведь не ел с раннего утра. Поблагодарив официантку, Могами спешно схватился за края миски. Бульон был прохладным, но согрел его. Лапша казалась слишком пресной, как будто вкус приглушили, но ощущать свежую еду на языке было приятно. Только изредка, на короткие мгновения вспыхивал жгучий, рыхлый, тухловатый вкус, и Могами будто пытался пропихнуть в горло комок расползающихся слизняков вместе с тошнотой, которую пытался подавить… И всё же он ел обычный удон. Мимо веранды прошла очень хорошо одетая женщина, вместе с ней — девочка лет десяти на вид, с причудливым рюкзаком за спиной и в очках. Почему-то казалось, что она очень много смотрит телевизор… И стоило Могами об этом подумать, как девочка резко обернулась, её очки зачарованно блеснули, а она сама засияла широкой улыбкой. Могами улыбнулся в ответ. И пока он смотрел ей вслед и наблюдал, как она что-то восторженно тараторит на ухо матери, ему хотелось верить в одно: вся его дорога в будущее будет освещена такими улыбками, и пока они не угасают, всегда найдётся смысл твёрдо держаться на ногах. *** Дома его встретили прямо у порога. Могами не успел даже завершить приветствие: мама обхватила его руками и прижала к груди. И он вдыхал тёпло-пряный запах домашнего халата, впитывал нежность объятий, осознавал, что наконец-то дома и может провести свободные пару часов с любимой и любящей семьёй. — Сегодня было много клиентов, — сказал он, пройдя в комнату. — И все такие довольные… Я думаю, что брать часы вне эфира всё-таки было хорошим решением. — Родной, я очень горжусь тобой. Усердный труд всегда окупится… — счастливо вздохнула мама, забирая у него снятый пиджак. Она отошла к шкафу, хлопнула дверцей… неожиданно обернулась и пристально посмотрела на Могами. — Ты купил молоко, как я просила? — Нет… — ответил он растерянно, мысленно обегая все посещённые за сегодня места, будто пытался найти, где же забыл канистру с молоком. — Нет, я… Извини, пожалуйста, извини. Я забыл. Извини… Я могу сейчас… — Что ты, родной, не стоит, — мягко усмехнулась мама. — Проживём как-нибудь до утра. Могами чувствовал, как в груди разливается усталое тепло… Как хорошо, что никуда больше не надо идти. Как хорошо, что его поняли… И ему хотелось отступить назад, упасть на футон, а потом слушать сказочные истории и смеяться — но ноги почему-то не гнулись. Он продолжал смотреть на маму, пока она, отвернувшись, снова перебирала что-то в шкафу. На сутулую спину. На волосы, расслабленно собранные в хвост. Почти полностью седые… а ведь ей всего лишь тридцать восемь. Если не пойти искать открытый продуктовый магазин сейчас, то она наверняка уйдёт за молоком рано утром перед работой. Но пойти сейчас — сократить их вечернее время вместе… Он попытался сделать шаг, полагаясь на интуицию: пусть ноги сами решают, куда идти — к постели или к двери. Но подошвы примёрзли к полу. Теплота в груди тянула, как застывающий клей. Могами дрожал. Нет. Это не то. Он больше не чувствовал ни тепла, ни холода. Вся его реальность превратилась в этот клей… мутная, вязкая, неопределённая, и до чего ни дотронься — всё оставляет одно и то же липкое ощущение на ладонях. Сознание Могами старалось вытеснить это воспоминание настолько сильно, что давало соприкоснуться только с его бесцветной, студенистой формой. Могами не понимал, о чём думает. Не знал, стоит ему бежать или бороться. Говорил, следуя фантомным нитям мысли. — Мама… ты… была сегодня в больнице? — спросил он. Пытался произнести совсем другое, но слова сложились в этот вопрос. Мама удивлённо обернулась. — Нет, — ответила она. — О чём ты? Я прекрасно себя чувствую. Простуда неделю назад прошла, какая больница? Могами смотрел в её лицо: усталое, чуть оштрихованное морщинками, но такое молодое и гордое… Она — самая сильная женщина из всех, кого он знал. — Я… наверное, просто заработался, — тихо сказал Могами. — Прости. Но не мог перестать вязнуть в клейком омуте. Тело внезапно стало ощущаться невероятно лёгким: он смог сделать шаг в сторону кухни. Голова раскалывалась от малейшего лучика света, поэтому нужно было сбежать даже от тусклой лампы, горящей в углу комнаты. — Кейджи, ты помнишь, что у тебя фотографирование завтра? — спросила мама. — Завтра?.. — сухо переспросил Могами. Нет никакого завтра. Он утоп во сне. Или это на самом деле — реальность?.. Ведь он продолжает возвращаться в неё… Каждый раз, как ему покажется, что всё хорошо… каждый раз, как он забудется… его щиплет и раздирает на части один и тот же холодно-лихорадочный кошмар. На кухне было темно. Могами сел на пол у дальней стены, в угол за столом. Казалось, если замереть вот так, сжаться, укрыться плотным одеялом темноты, то голова не будет болеть и многотонный камень не продавит грудь. Замереть — ничего не делать — ничего не хочется делать, съёмки, сеансы, фотографии, улыбки, письма, костюмы, магазины, сказки на ночь — ничего не имеет смысла. Робкий, ласковый свет в соседней комнате будто и не горит, коснуться его — так отвратительно неправильно… И всё тело сопротивлялось этой неправильности, пыталось выломиться, вывернуться, но Могами крепче сжимал себя за плечи. В груди было так тяжело, что он не мог вздохнуть. Холод снова добрался до него: не режущий, не льющийся, а ползучий и всеобъемлющий. Он давил и стискивал, пока всё, что горело, сверкало и тлело озлобленно-красными углями, не остыло. Пока сам Могами не превратился в холод. Без дыхания и без смысла. И только ощущение скользкой, ядовитой беспомощности никак не отлипло от кожи, и когда оно стало совсем невыносимым, Могами вздрогнул, приподнял голову и остервенело вонзился ногтями в голое запястье. Он пытался содрать с себя клейкую плёнку. Дать себе вздохнуть ещё раз, перестроить своё никчёмное, нерабочее тело — сделать хоть на крошечную долю правильным… И пальцы глубже входили внутрь. Но он не чувствовал сырости. Он не услышал звука рвущихся волокон… Он дёрнул плёнку — и вместо неё оторвал от запястья кусочек. А под ним не было ничего. Пустота. Ещё один. И ещё… Могами рвал и отламывал больше. Ногтями, зубами, лишь бы скорее. Он кусал свою оболочку — с губ капала сухая кровь вперемешку с пустыми слезами. Он разбирал себя по кусочкам и твердил только: не виноват… не виноват… не виноват… Он не виноват — они заставили его. Они уничтожили, осквернили… Что он такое теперь?.. Могами разбирал себя по кусочкам, пока не остался только холод и пустое ничего. *** Вот он какой на самом деле… Бестелесный. Каждый раз очень странно было об этом вспоминать. Каждый раз… сколько его уже вот так мотало? Куда бы он ни шёл, где бы ни пытался оказаться — телом или мыслями, — его всегда встречали одни и те же улицы. Он снова стоял у руин родного дома. Его снесли, должно быть, несколько лет назад: уже успели выстроить новый на ещё не истлевших костях. Но ничего, в сущности, не поменялось. Город всё тот же… просто из него выдрали некоторые фрагменты и кое-как приладили другие, и они торчат из него как причудливые наросты. Более яркие, более вылизанные: будто чистые кирпичи в закопчённой и потрескавшейся стене. Но основание всё то же. Стена всё та же. Грязь — всё та же… Он пытался бежать на другой конец страны; он пытался скрыться в глубокой глуши, недоступной человеку; он пытался даже выбросить себя в море… и как только он оказывался отделён от всего знакомого, привычного, давно приевшегося, его бросало назад, далеко-далеко назад… но реальность прорывалась даже сквозь самую светлую и самую сладкую иллюзию. Могами обнаруживал себя там же, где всё началось. Он был прикован к этому городу… И, блуждая в его сером, скрюченном лабиринте, снова и снова задавал себе вопрос, почему. «Что же ты такое?» Мстительное желание. То, из чего Могами появился, из чего была соткана его духовная плоть, что лежало в сердцевине самой его сущности… Он проходил мимо школы, которую закончил с отличием, мимо парка, в котором качался на верёвочных качелях, мимо кафе, где ему всегда улыбались, мимо липовой рощи, и мысли разъедали его голову. Как всё это посмели у него отобрать? Он проходил мимо телевизионной студии, мимо переулков, где караулил своих жертв, отелей, где ему назначали секретные встречи, и думал только о том, как сильно жаждет, чтобы каждая из тех плешивых крыс валялась в помоях со свёрнутой шеей, чтобы все они тряслись в ужасе, чтобы прочувствовали ту же боль, через которую Могами проходил раз за разом… Они это заслужили. Они или их наследники по-прежнему рыскают здесь… Они… они… он видел так много «их», что становилось болезненно очевидно: его желание никогда не будет выполнено. А ведь в какой-то момент он наивно почувствовал, будто этот мир вот-вот его отпустит… Лёгкость и гармония в загробной жизни оказались такими же обманками, как и в жизни обычной. Однако именно с того мгновения Могами начал понимать, что больше всего, до ломоты в груди и жжения в глазах, ему хочется не находиться здесь. «Ты, наверное, так сильно устал…» «Устал» — это не то слово, которое Могами привык применять к себе. Ни за что бы не подумал, если ему прямо на ухо не прошептали… Теперь он, кажется, готов был согласиться с ним. После того, как снова и снова плёлся по улицам города, еле переставляя ноги, ощущая, будто целиком набит мокрым, гниющим тряпьём, неспособный есть, неспособный заснуть — нельзя, а сейчас — нужно будет оставаться в сознании ещё немного, пройти ещё немного, стерпеть ещё немного, час, день, два, вечность… А топливо для этого — уже давно не эмоции, не горячие чувства, а полная обречённость. Он уже перестал быть собой. А иного выхода по-прежнему нет. «Потерять так много силы и всё равно держаться. Невероятно…» Это правда случилось. Стоило ему осознать, как он вцепился в это знание: огромная потеря сил произошла — поэтому он чувствует себя настолько опустошённым и бессмысленным… Он правда проиграл. Проиграл, проиграл… Он проиграл страсти и желанию защитить и отстоять то, что сердцу дороже всего. Он проиграл сам себе. Тому жизнелюбивому юноше, которым он уже никогда не станет, как бы ни пытался окунуться в прошлое и захлебнуться им. Он останавливался, цепляясь за фонарные столбы или углы случайных зданий. Невесомый, он не мог упасть, однако чувствовал, что если не за что будет держаться, его оболочка разорвётся на миллионы обрывков, воспалённые края которых будут бесконечно сгорать в агонии. Он не сдавался боли. Больно, больно, невыносимо больно… Он мял ткань рубашки, хватаясь за грудь. Ему нужно оставаться целостным… Всё не может закончиться вот так. Изгибаясь под тяжестью судороги, он думал: может, его раз за разом бросает в этот город, потому что он должен ещё что-то сделать? Он способен ещё что-то сделать… И он стискивал кулаки, хотя осознавал, что сейчас не может схватить даже воздух. Открывая глаза, Могами даже сквозь мутно-кровавую пелену видел яркие лучи лампочек и разноцветных вывесок. Они будто плесень оцепили едва не весь город… но в них Могами различал всё новые и новые оттенки. И он не мог просто вычеркнуть их, как и не мог отмахнуться от мысли, что его судьба — быть поверженным и остановленным — всегда была заложена глубоко основу мира, в который он когда-то верил. «Ты хочешь… хоть чего-нибудь?» Мучительный вопрос. Ни один ответ не подходил точно, не вызывая ни головной боли, ни жжения в горле, ни глухого давления в груди. Могами отталкивался от своей опоры и брёл дальше. Тошно. Безысходно… Если бы рядом с ним был кто-то настоящий, осязаемый, то Могами закричал бы: прекратите это… Но его никто не слышал. Он не знал, куда идёт. Лишь бы всё прекратилось… Он не может оказаться ещё ближе к своему прошлому: видения никогда не прекратятся, если он ещё раз встретится с тем, кто чересчур явно напоминает его далёкую счастливую тень. Сквозь собственные шаркающие шаги, сквозь отзвуки рыдающего воя из подворотен, он слышал тихое позвякивание серёжек. Стук стекла, металла — не острый и не угрожающий. Эхо мягкого смеха, совсем не жестокого, не злобного; искренне радостного, заставляющего гадать, что хорошего снова случилось — даже если причину не постигнуть умом. Могами не был уверен, почему не убил его тогда, освободившись… Мог только гадать, было ли это ошибкой. Но сейчас ему оставалось только верить в своё решение. Он видел неясные вспышки, ощущаемые даже сквозь плотные стены заколдованный темницы. Такими насыщенными и чудны́ми были цвета, которыми была заполнена жизнь по другую сторону… Могами не нравилось быть заточённым. Это не ощущалось нисколько приятным… но он и не мучился. А его заточитель не представлял, что делать. Но всё равно пытался, и дерзко, и бестолково… Его голос продолжал звучать у Могами в голове все эти месяцы: просто потому, что он такого никогда прежде не слышал. И мягкий, и жёсткий одновременно. Непредсказуемый. Шёлковый, обволакивающий шёпот; мелодичный крик; дрожащая от ужаса надежда. «Нам ещё столько предстоит узнать…» Когда Мацуо произнёс эту фразу, Могами испытал чувство, которое было всего лишь песчинкой в урагане горечи, злости и досады. Но оно блеснуло настолько ярко, что Могами смог ощутить его по-настоящему; не быть поглощённым им — не являться им… а всего лишь ощутить. Проблеск любопытства, не затенённый никакими ожиданиями и опасениями. И одной этой искорки теперь хватало, чтобы он шёл по улице, зная чётко направление своего пути. Он возвращался.