Эпилог

      Всё повторялось.       Дом снова встретил его тишиной — глухой, плотной, обволакивающей. Такой, что звенит в ушах. Драган на мгновение замер в сенях, вслушиваясь. Ни звука. Ни скрипа половиц, ни голосов. Только слабый запах дыма из затухающей печи и настороженность, подкрадывающаяся к сердцу.       Он сделал шаг. Затем еще один. Половицы скрипнули, и девочка в его руках зашевелилась, прижалась крепче, замурлыкала что-то сонное. Драган поцеловал макушку — она пахла пшеничкой, медом и чуть дымом. Теплая, родная. Его дочь.       Его надежда. И его страх.              Он не должен был волноваться. Лада сильная. Лада упрямая. Лада — жрица. Она уже прошла через роды однажды, и пусть было тяжело, пусть он тогда сам чуть с ума не сошел от ужаса, но все же она осталась с ним. И их дочь, его маленькое чудо, спала теперь в его объятиях. Но страх все равно просачивался, стучал в висках.              Он боялся, как в первый раз. Нет — еще больше. Потому что теперь знал, что терять.       Порог спальни все ближе. Он идет осторожно, как по льду, бережно придерживая дочку. Она тихо шепчет сквозь сон: «Папа», и сердце в груди сжимается.       Она так похожа на него. Каштановые волосы, глаза, как у него, теплые, карие. Только носик мамин. Маленький, аккуратный, смешной. Драган всегда думал, что у их дочь будет светловолосая, небесноглазая, как сама Лада. Но малышка — его отражение. И все же он смотрел на нее и не верил, что может быть кто-то прекраснее. Она была его утешением и болью, его спасением и уязвимостью. Без нее он бы не выдержал.       Он помнил, как боялся после первых родов даже прикоснуться к жене. Обнимал, целовал, но дальше не шел, хотя нестерпимо хотелось, прижать ее к себе, приласкать, подарить блаженство. Лада поначалу думала, что он дает ей время, хочет, чтобы она оправилась после родов. Но прошел месяц, другой, наступила осень, а он все не решался. Тогда она взяла все в свои руки. Зажала его однажды в бане, словно боязливую девицу, прижалась к нему своей полной грудью, не дала убежать.       И он сдался. Не смог устоять.       Вновь стали они делить постель, растворяться друг в друге долгими ночами, хотя и старались быть осторожными.       А потом она сказала, что снова беременна.       Он оцепенел, хотел кричать, выть, умолять не шутить так. А она только улыбалась. Спокойная, как гладь реки, словно точно знала, что пророчество отступило. Она верила, и он старался верить вместе с ней, но по ночам просыпался в холодном поту.       И вот он снова здесь. У дверей спальни. С ребенком на руках. С тревогой в сердце. Он толкнул дверь.       И снова тишина. Но не гнетущая. Спокойная. Чистая. Мягкий свет свечи выхватывал из темноты Яринину фигуру. Она сидела у изголовья кровати, с влажным полотенцем в руках.       — Чего замер, кузнец? — сказала она, не оборачиваясь. — Заходи уж, не кусаю.       Драган вошел, стараясь не шуметь. Девочка в его руках зашевелилась, потом притихла, уткнувшись лбом ему в плечо. Он подошел ближе, взгляд метался между лицом Лады и усталым лицом повитухи.       — Поздравляю тебя. Жена твоя молодцом — двоих тебе выдала. С одной дитятей, как в последний раз рожала, так думали, что все. А теперь, гляди, как воды попила. Даже понять ничего не успела.       Он замер.       — Двоих? — прошептал, будто не поверив.              Ярина наконец повернулась к нему. Улыбка уставшая, но довольная.       — Двоих. Мальчиков. Славные такие, крикливые. Один уже кулачком по мне шлепнул, второй ногами дрыгал. Поди, кузню тебе разгромят, как подрастут. Готовься, кузнец. Весело жить станешь, — она встала и вытерла руки. — Ладушка твоя справилась славно, крепкая девка. Спит теперь, отлеживается. Ей бы покой, а тебе трезвость, чтоб не шатался от счастья. Все хорошо, кузнец. Все хорошо.       С этими словами она вышла.       И тогда, только тогда, Драган позволил себе вдохнуть полной грудью. Подошёл ближе, глядя на кровать, где, среди подушек и одеял, тихо спала его жена — бледная, но живая. Мать троих детей. Его любовь.       Девочка в его руках посмотрела на мать и тихо прошептала:       — Мама…       Драган опустился рядом на колени. Губами коснулся Ладиной руки, и слезы редкие, мужские, горячие — скатились по его щекам.       Все повторялось.       Но не так, как он боялся.       На этот раз — все иначе.       Однажды алое пламя унесло одну душу — чтобы другая выжила и стала истоком трех новых жизней.