🦋

саднящие ощущения в конце каждой конечности – он помнил это, сколько он помнил себя. синие ногти и кончики пальцев – механические желудочки его сердца, позволяющие прожить ему хотя бы тридцати, операции каждые полгода, лекарства, контролирующие его эмоции, чтоб избежать перевозбуждения. чтоб избежать любых ощущений кроме физических – он чувствует собственные вены в собственной плоти, будто это холодные провода, ввязанные в его живое красное мясо. он чувствует холодную испарину на шее в редких прозрачных волосках, когда просыпается от гула и ледяного жжения у себя в груди, хватает воздух ртом, впивается в кровать дрожащими пальцами, жмет на кнопку автоматического вызова медицинской помощи на прикроватной тумбе, и его рот слишком сухой, чтоб было что глотать. его белое тело в еще более белых шрамах, его кровь густая и черноватая, плохо течет, быстро сохнет. он думает, что проще сделать из него чучело для музея, чем музыкального идола и звезду. разрезать его по линии между ребрами и вывернуть наизнанку, показать всем, что такое гнилое, странное и холодное у него внутри. но это не входит в чужие планы. он побеждает в 49-том сезоне соревнования и резко становится нужен всем. в привычной обстановке постоянного надзора его заводят в телевизионные студии – вот в очередной раз он просто насекомое в террариуме. ожидает пока липкий язык ящерицы притянет его на съедение, когда чужеземной расе наскучит пялится на него.  все, что у него есть теперь – это стекло экранов, слабое сердце на механической подпитке и преследующее его чувство вечного обморожения.  если он пропускает таблетки, то думает о ней. поэтому он пытается не пропускать таблетки.  в вечновесеннем саду их растили как прекрасные цветы – юные, бессмертные и счастливые в соотвествии с послушностью. он был зверенышем и она тоже – более разумным, чтоб оттаскивать его за шкирку от опасности. хёна была первой, кто понял с его подачи – не делай добра, не ожидая зла. ему просто было страшно. так страшно – он хочет объяснить, когда она, пьяная и потная, помещает его в маленькой душной и затхлой комнате – лука думает, что так пахнут его настоящие органы. почему-то первое, что он говорит – что у него астма. она улыбается. она говорит «я помню». странная деталь, целующая сердце – она помнит его болезнь, хоть и использует ее, чтобы сделать ему ужасно. это первая вещь за многие, многие годы, греющая луку изнутри.  – ты помнишь, – он говорит, расплываясь в улыбке, пока его губы становятся синими. еще он говорит что-то похуже. – ты помнишь что-то обо мне, нуна.  он получает то, что он заслужил – его першащая трахея сжимается до размеров трубочки для сока, когда хёна душит его, и он царапает ее пальцы своими пальцами – так неловко. они почти всегда покалывают онемением, и лука не очень хорош в царапаньи. он думает, он умрет так, и его бордовый ишемичный румянец отпечатается на сетчатке хёны – это намного дороже всех фотопленок и записей телешоу.  наверное, стоило уточниться – лука не делает то, что он обычно делает, беря в оборот против оппонента привычки других людей. хёна не оппонент. он просто не понимает, почему она сейчас злится.  в вечновесеннем саду их растили как прекрасные цветы. стебель прекрасного цветка хёны обвивали две тоненькие лозы, за которыми глаз да глаз – ее младший брат и слабый, слабый лука, больной физически и на голову.  он скинул с плеч хёны одну маленькую лозу – почему ей не стало легче? разве он не может занять его место? разве он плохо справляется с этим, с тем, чтобы быть бесполезным и надоедливым – он может быть вместо него.  в ту ночь, когда он лежал на ней, пытаясь прикоснуться губами так, как его никогда никто не учил, движимый чистой любовью, в его голове взрывались электрические салюты, происходило чудо. разве этого было мало?  наверное, она злится.  он воскресает не помня сколько воды утекло с удушения. в более чистой комнате, менее похожей на кладовку – уложенный на кровать. одна рука прикована к ней наручниками. тут зашторенные наглухо окна и он без понятия, где находится. на полу две бутылки, одна с мертвой мухой внутри, разбросанная одежда, на подоконнике пепельница, хранящая единственный окурок с влажным следом красной помады.  штукатурка над ним потрескана. начнет сыпаться на голову – он умрет.  хёна входит в комнату как нож в мясо. кажется, она не просыхает. от нее пахнет спиртом, как будто она стерильная – как будто она как лука. тяжесть ее бёдер торкает только эмоционально, когда она садится верхом. в ее горле вибрирует нечто вроде удовлетворенного мурчания. лука может только смотреть. он никогда не отводит взгляд от людей. он не испытывает ни смущения, ни стыда. кажется, это так – он задыхается и его слабое, слабое сердце бьется так больно и быстро, когда она трогает его щёку, его шею, его грязные волосы, рвано массирует его жирный скальп.  голос хёны – пластинка, с которой периодически сбивается игла проигрывателя – колеблется под властью не самого послушного языка.   – ты все еще такой маленький, почему ты меньше меня?  лука выдерживает не обязательную паузу, но отвечает буквально.  – мне не дают слишком много есть.  её плечи – вверх и медленно вниз, пожимает ими. в каждом движении скованная раздражительность от одного присутствия его рядом. от старых привычек, не изменившихся ни на йоту, разве что – ставших хуже. она отвечает, пытаясь плюнуть ядом в раны луки. – ну конечно. кормежка. и тебе не надоедает это?  но у него нет ран. сдержано и холодно улыбаясь белоснежными зубами – сплошь протезы – он накрывает ее ладонь своей и морщится от несвежести собственных волос. – я не уверен, что ты имеешь ввиду. но я не знаю другой жизни. в целом, я не хочу знать другой жизни. я лишь хотел бы быть в вечновесеннем саду, где только есть моя нуна и я. это не обязательно должна быть свобода. чужой присмотр, будто бы мы звери в заповеднике, не помешает мне любить нуну от всего сердца. – хочешь любить нуну от всего сердца? – она уже не сходит с ума от этого обращения. от каждого вдоха ее грудь в топике подрагивает, но внимание луки туда не приковано, он смотрит в ее глаза. такие пьяные, что лука уже даже не уверен, что единственное лишнее вещество в ее теле – алкоголь. – покажешь нуне, как твое сердечко перекачивает кровь в член только для нуны, если ты ее любишь?  это то место, где он наконец теряется. его дыхание замирает и воспаленные, припухшие, заспанные глаза перестают моргать. то место, где он может сказать ей «нет». это не поменяет ничего. он уверен – не поменяет. он молчит и сглатывает слюну пока рука хёны скользит по телу вниз, будто ядовитая змея. расстегивает пуговицы на его запятнанной рубашке, поддевает ногтем операционные шрамы, царапает их, облизывает их, словно они соль перед глотком текилы.  – тебе так мало требуется, чтоб ты мог доказать любовь к своей нуне. не можешь поднять это для меня когда я буквально тебя облизываю?  лука не пьет таблетки бог знает сколько. в его голове бушуют подавленные воспоминания из их детского сада в декорациях эдема, сада райского. бутафорное счастье, которое им нельзя было иметь для своего же блага – как только хёна потеряла всё свое счастье, она смогла стать свободной. у него было довольно плохо с логическими выводами. почему-то ему казалось, если он останется у нее, ее любовь, разделенная на двоих, достанется лишь ему. возможно, если бы он убил хёнву в более укромном месте, не выдавая себя, то так бы оно и было. он ревновал ее слишком сильно к ее родному брату, но как только причина ревности испарилась, хёну снова отобрал некто другой – на этот раз, внешний мир.  – ну давай, – в настоящее его возвращает лишь прикосновение к промежности. это будет ужасно, он знает. хёна пялится ему в душу огромными, блестящими, дикарскими глазами и улыбается оскалом, выражающим нечеловеческий голод хищника. – постарайся хоть немного для меня.  застежка джинс хёны скрипит раскрытием – и через полминуты лука наблюдает, как хёна нелепо дергает его собственный ремень, как будто ее пальцы слишком уж непослушные. как будто жуку оторвали лапу – осталось пять. лука помогает ей не прикованной ладонью, потому что в любом случае ничего хорошего не получится. она дергает его брюки вместе с трусами вниз. лука чувствует себя почти неотличимо от приема у доктора и жаждет лишь прикосновения хёны к его губам. чтобы эти электрические вспышки оранжевого и красного вновь пронзили его глаза, и он увидел мир в красках и его сердце заныло, слишком большое из-за любви, не умещающееся в капкан протезов.  – нуна, – он чувствует как из носа течет. у него всегда так. сперва мокреет в носу, а потом в глазах, а потом еще першит в горле. он не осознает причину слез и иногда плачет автоматически, без понятия от чего. его голос становится еще выше. – нуна, в этом нет смысла.  – нет, этом есть смысл. от ее губ и до его члена тянется прозрачной струей плевок, и хёна размазывает это по коже. его член чувствует то, что почувствовала бы ляжка или бок – обычную влажность и липкость, не будоражащую абсолютно ничего.  сумасшедшие вопросы вьются в его нутре. он боится лишь того, что после них она оставит его здесь – раздетого ниже пояса, совершенно одного, непонятно где.  то, что он многие годы хотел спросить – кем он был для тебя? концепция родственной любви была известна луке, но не доходила до него полностью. он знал, что его романтическая любовь к хёне чиста и всевластна. если бы она относилась к нему как к богу, ей бы полагалась жизнь, как у королевы. но она относится к нему так – влажный плевок на его бесполезный член и грубые движения ладони. он все еще любит ее. как будто это она здесь бог.  – вообще ничего не можешь даже для меня?  – я хочу для тебя, хочу, – он шепчет и цепляется за край тонкого матраса на скрипящей, расшатанной кровати. его совершенно не возбужденный член отчаянно пытается дать ей то, что не может дать лука, но что самое главное, то, что он может дать ее мертвый брат ой. лука чувствует свои слезы, их мокрые дорожки щипают его кожу. – я хочу только для тебя.  хёна смеется. она держит его за плечо и ее тело шатается вперед и назад, влево и вправо. он рад ее порадовать, заставить ее смеяться. она дает поцеловать себя, зачем-то закинув его ноги себе на плечи, наклоняясь над ним так, что лука чувствует себя сломанным пополам, как китайское печенье с предсказанием.  язык на вкус как спирт. вливается в его рот как струя пьяной блевотины, упруго касается его нёба, пока ладонь хёны снова ползет к его хрупкой костлявой шее и давит, давит, давит, и когда хёна дает ему пространство и возможность подышать, лука бесполезно напоминает, сжимая ее запястье. – у меня астма, нуна.  глаза над ним блестят как горячий метал, искрящийся под ударами кузнеца, когда хёна горячо выдыхает ему на ухо. – ну тогда задыхайся, лука. почему ты еще пищишь? – пальцы лезут ему в рот вместо языка. она так глубоко в его глотке, что хочется вдохнуть во все лёгкие и закатить глаза в рвотном позыве, пока по вискам стекает холодный пот и хочется ссать от страха.  и он задыхается. его сердце, его изношенное маленькое сердечко бьется так быстро, что лука уверен – кожа на груди сейчас порвется, как папирусная бумага.  впервые со времен их детства он может почувствовать что-то гонящее кровь по венам. хёна заставляет его воскреснуть и осознать наличие эмоций. у домашнего скота перед забитием вырабатывается гормон стресса, сопровождающий осознание своей смерти. лука понимает домашний скот.   если он жалко сдохнет под нуной не по ее вине, а по вине своего слабого, болезненного, требующего присмотра организма, наверное, это будет счастьем в самом близком к счастью значении. эйфория как будто от побочек его лекарств. он выгибается ей навстречу пока она наваливается на него еще ближе, делает с ним странные вещи, кусает его между плечом и шеей, и лижет его густую кровь, как застывший гранатовый сок, как черный янтарь.  – с-спаси мен… – он кашляет на ее пальцах, когда они царапают глотку, доводят его до слез. он хочет сказать я люблю тебя. он не понимает, почему она вечно злится. почему она постоянно злится, если все уже было сделано. у нее нет брата, у нее есть лука. эти простейшие данные не приводят ее к простейшим выводам. – мне нравятся звуки твоего горлышка, – хёна кусает его кадык, держит свой язык на той части шеи, где пульсируют отдышка и рвотные позывы. бесполезные попытки подрочить его химически кастрированный член не прекращаются – и это могло раздражать, если бы это делала не хёна, поэтому он подыгрывает. толкается в ее руку и стонет как будто что-то чувствует.  лука не доверяет собственному телу, когда его дрожащая рука неуверенно поглаживает изгиб спины прямо у хёны над задницей, проникает под ее узкие джинсы и черные трусы, сжимает мягкую округлую жопу, словно он больше не может жить без близости к ее телу. мозг пеленает горячка, перед глазами белое. расстегнутые джинсы хёны сползают до колен и путаются в ногах.  – плакса, – выдыхает хёна ему под челюсть, куда стекаются его горькие, жгучие слезы. она дразняще трогает саму себя, когда отодвигает трусики, только чтобы сказать. – во мне так тепло. хёна захлёбывается в сюре происходящего. ебать себя пальцами над бесполезным членом ей не приходилось никогда и ее топит волна странных опьяняющих ощущений, пальцы ног поджимаются в спазме. лука жалкий и маленький, бледный и хрупкий, прижимает ее поближе и царапает загорелую, грубую, шрамированную кожу на ее бедрах, после вплетая свои пальцы в ее пальцы, будто они соединяют пряди своих волос.  ей немного больно когда они оба внутри. в четыре пальца, царапающих ее стенки, пока она в отместку пытается перегрызть луке артерии и он говорит только: – это правда. в ней так тепло. так тепло, и она течет, течет по своим бедрам на его тело, и между ними двумя липко и мокро. в ноздрях у луки пахнет металическими монетами, и он готов к тому, что сейчас носом пойдет кровь. второе бесполезно висящее в браслете наручников запястье затекает и режется об острую грань. хена берется за его синие пальцы и сосет их по одному, пока он в ней по самые костяшки другой ладони. бесполезные, невнятные прикосновения ко всему подряд, что попадет под язык и руки. вечноголодная.  он не совсем понимает, что происходит, как будто кровь перестала поступать ему даже в мозг, как будто все его тело сосредоточено на чистом выживании, как будто сейчас у него припадок, в самое странное и новое мгновение его жизни.  – нуна, – губы немеют. лука пытается двигать непослушными пальцами практически в трупном окоченении, и хёна на них ерзает, как будто ей все равно.  без контроля препаратов он скучал по ней, как донор по своим органам. внутри его черепа холодно, во всех окончаниях его тела холодно, он задыхается в тошноте и тело хёны перед его глазами растекается вспышками, красными и оранжевыми, поэтому он жмурится и царапает ее спину.  – ну тише, плакса. почему ты всегда пугаешься?  под язык тыкается круглая таблетка. хёна закрывает его рот ладонью, говоря глотать.  ох, он помнит это. как ей выдали маленькую аптечку, она носила ее на поясе. шприцы и ампулы, гормональные ингаляторы – на любой случай в жизни луки. как он задыхался, царапая себе горло, и как она всегда его спасала.  он действительно пугался каждый раз. каждый раз готовясь умереть, не взяв её с собой – самое ужасное.  ладонь на его сердце, как будто она считает новые удары, ждет когда они придут в норму. он помнит это всё, и оно возвращает это всё – на место.  – дыши через нос, ровно.  когда лука вновь раскрывает заплаканные глаза, хёна выглядит не как пятна. впервые в жизни он испугался послеинсультного искажения реальности. хёна была вещью, на которую он хотел бы смотреть как она есть. была вещью, на которую он хотел бы смотреть вечно. и конечно она больше не будет спасать его каждый раз, но проявленное милосердие дает ему шанс задать странные вопросы, тревожащие так долго. и просто быть с хёной вдвоем. как они должны были быть всегда.