Хэллоуин

Это опасно, потому что я хочу всё, И мне плевать, какой ценой.        — Да почему ты не боишься?        — Наверное, потому что ты в идиотской маске пытаешься напугать меня третий раз за час?              Соуп разочарованно вздыхает, опираясь локтём о дверной проём. Шотландец пытался всеми силами и извиланами мозга (которых, как считала Агнес, и не было) подловить девушку — хэллоуин же! Но МакТавиш раз за разом терпел неудачи: вместо сладости или гадости получал лишь шипящее "иди к чёрту" или средний палец. Иной раз в него летели вещи, что попадались под руку, тем не менее, они до цели не долетали. Донимать Бауэр этим ему вскоре надоело, посему слёзно и на коленях просил у лейтенанта маску, мол, выпрыгнув так из-за угла, она точно начнёт верещать, как маленькая. Гоуст, ясное дело, не разжалобился, но маску дал. Правда, то была маска клоуна из цирка. Джонни, долго судьбу не испытывая, ретировался, рассыпаясь в благодарностях. Что-то он и лепетал про то, что обязательно переиграет Райли в карты. Слова всерьёз он не воспринял — куда там сержанту до него?        А стоило бы.              Бурча себе под нос невесть что на своём языке, Соуп возвращается туда, откуда и пришел, оставляя Бауэр наедине со своей машиной. Пообещать он пообещал, осталось только выиграть. Развести Саймона до сей поры казалось делом невозможным, но деваться некуда. Теребя несчастную вещицу Джонни таки доходит до комнаты лейтенанта, коротко стучит, тихонько приговаривая:        — Пусть Белый Вереск, символ моей печали, принесёт удачу всем, кто его найдёт...        — МакТавиш, хорош шептать проклятия.              Дверь распахивается так быстро, что сержанта почти ударило ею.        — Не проклинаю я никого! — Джонни таратороит в ответ, взмахивая руками в негодовании.        — Проходи уже, игрок. — Голос Гоуста насмешливый, но не злобный. Но желание победить возросло раза в два. В конце-то концов, дадут ему сегодня повеселиться?                      ***       Агнес думает, что весь день — сплошная шутка. То ли судьбы, то ли Джонни. Она не знает и не хочет знать, чья именно. Но хорошенько вмазать желала всем причастным. И горе-шутнику МакТавишу, и суетливому Гэррику, и вечно недовольному Райли. Огрызнуться хотелось и на Прайса, да вот не за что. Ну, подумаешь, надо всего-то метнуться кабанчиком до Херефорда за хлебушком и водичкой, ей же заняться нечем в половину десятого ночи! Кусая от досады губу, садиться в чёрный "Хаммер", вставляет ключ зажигания, проворачивает его. Утыкается лбом в руль, грезя о горячем душе и мягкой постели. Но мечты пока остаются мечтами. Бауэр оперативно подстраивает зеркала и сиденье под себя, включает печку, следом музыку, чтобы не так тоскливо — настроение "Хао хао хао" из сериала до неё всё никак не дойдёт. Зато дошла осенняя хандра, но не об этом сейчас.              Ворота разъезжаются, по ее мнению, слишком долго. Выезжает чуть неуклюже: "Хаммер" после её малютки "Порше" казался чересчур громоздким, медленным, нерасторопным. С мыслями о том, что ей нужно чаще передвигаться на внедорожниках (а то совсем разучиться!), едет по пустой мокрой трассе до города неспешно, в пределах семидесяти километров в час, стуча кончиками пальцев по рулю в такт песне. И доехала бы спокойно, если бы не назойливый шум в багажнике. Еле слышимый поначалу, но набирающий громкость всё больше и больше. Раздражение взяло верх: съезжает на обочину.        Ну что ещё?              Агнес осматривается по сторонам: глухой и тёмный лес. Отчего-то к груди подползла тревога, выудившая нащупать и пистолет. Стоило ли говорить о том, что от промерзлого воздуха и сырой земли неуютнее стало в разы? На коже мурашки, зубы стучат, одна рука лежит на кобуре, другая — старательно пытается открыть багажник — в своих силах, конечно, не сомневалась. Но нервозность вкупе с холодом так просто отворить дверцу не дали. Выдыхая клубы пара, всё же убирает руку с "Глока". Сжимает ладони пару раз в надежде согреться хоть чуть чуть! Тщетно. Агнес зажмуривает глаза, когда багажник, наконец, поддается, словно там могло сидеть чудовище, что выпрыгнет на нее, прижмет к полу и начнёт душить; мозг сам хаотично вырисовывал несуществующие исходы. "Но там никого быть не может", — едва ли она могла усмирить свое больное воображение. Где-то в глотке у неё стучит сердце, на задворках маячит голос психотерапевта: "Дыши", — но она не может пошевелиться, не может вдохнуть и разлепить глаза — веки словно прилипли друг к другу и всё тут!              И ей хочется заорать что есть мочи, когда она чувствует хватку на шее. Не фантомную, придуманную разумом, а самую настоящую. Это как спусковой крючок: Бауэр тянется за пистолетом и распахивает глаза; взгляд фокусируется на до боли знакомой маске, как только она снимает предохранитель. Карие глаза лейтенанта изучают её с прищуром и толикой усмешки. Агнес не понимает, в какой момент из рук выбивают оружие, а шею сдавливает лишь накатившая паника, но никак не чужие пальцы.        — Удумала пушкой в лицо старшему по званию тыкать? — Бархатный голос шелестит прямо у её лица, и ей хочется проваливаться под землю или всадить пулю в висок. — Дыши.              Закашливается, когда пытается вдохнуть полной грудью — слишком больно, слишком тугие оковы на груди, слишком близко его дыхание. И то ли от нехватки кислорода, то ли от нервов начинает кружиться голова. Гоуст сидит на краю багажника и не шевелится. Ни когда холодные руки цепляются за его плечи, ни когда она сама почти обмякает.        — Я настолько страшен? — Смеётся. Где-то в глубинах души встрепенулись остатки совести. Ему не до смеха. Но он смеётся.        — Какого ты здесь делаешь? — первый рваный вдох, когда Райли меняет их местами. От холодной поверхности и возвышающейся фигуры — пускай и удосужливо наклонившейся к ней — пробирает дрожь. Сказать бы пару ласковых вдобавок, да только её трясти начинает.              Гоуст не находит ответа. Действительно, какого хуя он забыл в багажнике? Не скажешь же, что так и так, проиграл желание в картах, вот поэтому тебя до смерти пугаю.        Или скажешь?        — Ты что, серьёзно испугалась?              Совесть скрежетает все сильнее, когда он чувствует вздрагивание чужого тела и видит блеск фиолетовых глаз, неотрывно смотрящих в его. Дуется и дышит всё так же тяжело.              И молчит. Не потому, что не хочет отвечать. Она попросту не может — грубая ладонь вновь покоится на шее, удерживая в тисках. Даже если она очень сильно захочет съязвить, выйдет в лучшем случае несвязное бормотание, в худшем — стон. Дёрнуться не даёт вторая рука, крепко удерживающая левое предплечье.              Бауэр точно знает: он улыбается под злоебучей маской над её кривыми попытками скинуть руку с горла.              Конечно, он не отцепится.              Конечно, он сожмет сильнее.              Конечно, она просто схватится в запястье ещё пуще.              И, конечно, она готова испустить дух от происходящего.              Ведь Райли прекрасно знает, что она ненавидит чужие прикосновения столь же отчаянно, сколько и желает их порою. Вот только Гоусту откровенно похер, хочет она или нет, потому что нравится держать её вот так: в своих руках, под тотальным контролем; нравится видеть ненавидящие глаза так близко к своему лицу, когда он упирается своим лбом к её; нравится чувствовать дрожь её тела и холодные прикосновения, которые он чувствует даже через ткань.              Но Саймон же не последний садист — потому и скользит чуть ниже ослабевшей хваткой.        — Сука, я перееду тебя трактором, — Агнес шипит с частой отдышкой. Она забыла и про тревогу, и про ледяной воздух. Виной ли тому жар тела, находившегося в опасной близости от её собственного? Или всё-таки агрессия? — Что ты, блять, творишь?        — Пугаю тебя, не видно? Я же, вроде, Призрак. — Гоуст отвечает скучающим тоном, словно ситуация нисколько не колышет его. — А с угрозами осторожнее, сержант.        — Рот я ваш шатала, лейтенант. — Бауэр почти скалится, выплевывая слова так яростно, как только может.              Знает, что едва ли его задевают её слова, что не потребует ни объяснительных, ни извинений. Маленькая игра, под названием "Кто кого выбесит первее и сведет в могилу". И если бы знала тогда Агнес, куда её язвительный язык занесёт, то никогда в жизни не приближалась бы к нему.              Но они уже не смогут остановиться играть, щупая границы дозволенного. Райли — лейтенант с манией величия и любитель контролировать всё происходящее по ее нескромно громким высказываниям; сама же неприкасаемая и терпеть не может быть ведомой, с донельзя острой речью — режет ей, как ножом, за километр, лишь бы не трогали.               Я знаю: Ты думаешь, что сможешь сбежать.        — Смотри, как бы я с твоим ничего не сделал, — Бауэр задыхается от возмущения и вновь сжавшейся руки. От негодования хочется колотить его ногами, да Саймон просёк слишком быстро — своими коленями сжимает её собственные. — Тише, прыткая. Откуда столько злобы?        — Оттуда же, откуда у тебя столько тупости. — Закатывает глаза, когда Гоуст хмыкает на её слова. — Отпусти уже.        — Мы подговорили Прайса.              Он отрезает единственную ниточку на освобождение. Можно было догадаться, да только она не хотела думать об этом — верила, что Джон не согласится на их детские шалости.        На других надейся, а сама не налажай.              Рука, до сей поры лежавшая на плече Гоуста, от разочарования разжимается, следом за ней и вторая, точно она признала поражение, поддалась, смирилась. В отместку на это, хватка мужчины усиливается. Агнес ёжится, противится, но сделать ничего не может. Даже прилипшие к губам черные пряди волос сдуть не в силах — до того он перекрыл ей воздух. Во всех смыслах.              Она не станет сопротивляться. Примет на время его правила игры, побудет "хорошей девочкой", может быть, даже замолчит.              Но лишь на время.        — И всё? — В голосе слышится удивление, — так просто?              Ответа не следует.        Ты вообще нихуя не услышишь.        — Не верю, что ты так быстро сдалась.              Сержант улыбается. Слишком заговорщески, будто что-то задумала.        Ты много болтаешь, Гоуст. Может, тоже помолчишь?              Она смотрит своим любимым взглядом — невинно щурится всякий раз, когда делает или говорит полную грязь. По отношению к нему в частности. Вот и сейчас: руками скользит по груди вверх, очерчивает шею и чуть давит на нее, так, чтобы теперь нос к носу, и приподнимает маску.              Она приняла его правила лишь на время. Пускай это была минута. Она никогда ведомая в их игре, она — ведущая.              Её не останавливают. Райли замирает, но из рук не выпускает. Ждёт последующих действий?              А остановить бы стоило.              Хочет спросить, возразить, отстраниться — зашли слишком далеко, но Саймон не двигается, Саймона прерывают:        — Замолчи уже.              Агнес хрипит, склоняет голову в сторону, мажет губами по линии челюсти. И думает, что если после такого от неё не отлипнут — она не освободится более никогда. Перестают существовать и ветер, больно бьющий по телу, и последние предрассудки, и вообще все мысли вылетают в момент, когда Гоуст отвечает: зацеловывает щеку, убирает руку с предплечья на поясницу, прижимает к себе, давит, заставляет выгнуться; второй перемещается с горла на затылок, тянет за волосы, отрывая тем самым её губы от своего лица. У неё взгляд непонимающий, у него — затуманенный, будто он выпил. Ох, Саймон определённо пьян.        — Прости, но это по моей части.              Бауэр не успевает осмыслить его тихое "прости", не успевает ответить, не успевает среагировать и на его влажные причмокивания на девичьем кадыке. Её ведёт: глаза закатываются, пальцы ног сжимаются, руки ищут опору и лихорадочно цепляются за кофту. Такой ли реакции она ожидала, она уже не ответит. Но понимает — она не слишком против, чтобы вырываться. Посему назад поддается, открывая больший доступ к поцелуям. Его упрашивать не надо — схватывает все телодвижения быстро и жадно. Очень хочет прикусить разгоряченную тонкую кожу; нет, Гоуст грезит об этом неистово, до скрежета сжатых челюстей и боли в паху. Он вынужден терпеть, потому что оставлять свои метки сейчас слишком опасно, слишком рано. И не сомневается, что ждать придётся недолго. А пока Райли самозабвенно вылизывает узоры на виднеющихся венах и не слышит, как его зовут:        — Саймон, блять!              И нехотя отрывается, когда ладони на его щеках заставляют поднять голову. Зрачки у обоих расширенные, дыхание тяжелое и прерывистое, потоки холодного воздуха гуляют под подоломи кофт, но никто не смеет жаловаться.        — Тебе звонят.              Агнес почти стонет, когда волосы оттягивают, а смотрят слишком собственнически.        — Скажу, что ты меня убивала. — Телефон выключают и выкидывают куда-то вглубь салона. — Впрочем, это недалеко от правды.              И целует. Впечатывается губами почти грубо, покусывает верхнюю губу ненасытно и проникает в рот, когда Бауэр послушно его открывает. Она не то, чтобы целовалась когда-то вообще — с Лу не в счёт! — поэтому не пытается перенять инициативу, а только наслаждается. Почти хнычет, когда в очередной раз пряди наматывают на кулак, а второй рукой бесстыдно проникают под одежду. Пальцы Гоуста до ужаса горячие и оглаживают талию так трепетно, что ей кажется, будто она сгорит от этих контрастных прикосновений. Расщепится на атомы, словно её никогда не существовало.              Саймон оказался голодным до её рта, иначе не объяснишь его слишком короткие передышки между поцелуями, когда воздуха переставало хватать. Отстранится, вдохнёт пару раз и вновь примыкает к губам с той же остервенелостью. И ему, как показала практика, до одури нравится ласкать чужое её холодное тело, проводить кончиками пальцев по двенадцатой паре рёбер — ни сантиметром выше! — и натянутым мышцам; понравилось и ощущать её ледяные касания на спине, царапающие лопатки ногти, слышать сбившееся дыхание в этих самых перерывах и колотящееся сердце. Некогда страшное слово "нравится" мало-помалу превращается в обсессию.                     Посмотри, во что ты меня превратила.        — Подожди, — Агнес отворачивается, когда сжимать ноги уже невмоготу. — Это... так нельзя.        — Договаривай. — Гоуст закипает сразу. — Давай, скажи, что это ошибка, что будешь жалеть. Но это на твоей совести. Твой проёб.        — Мой! Я хотя бы могу признать свою вину, в отличие от тебя, Саймон. — Острит в ответ, отпихивая от себя мужчину. — И заметь: в твой рот я не лезла.              Бауэр спрыгивает с багажника, но едва ли её держали трясущиеся ноги. Несмотря на это, протянутую руку помощи не принимает. Находит валявшийся пистолет около заднего правого колеса, ставит на предохранитель и убирает обратно в кобуру. За развернувшейся немой драмой Райли наблюдал со скрещенными на груди руками, отгоняя назойливые обрывки памяти. Быстро же прошла эфемерная пауза спокойствия в их отношениях.        — В машину. — Тишину разрезал сиплый женский голос.                     ***              До базы доехали молча. Произодшее обсуждать хоть и требовалось, но никто не собирался. По приезде приняли только одно: довести до белого каления Соупа, как козла отпущения.              Гоуст перезванивает ему в своей комнате, просит подойти через двадцать минут в комнату отдыха, пока сам облачается во всё чёрное. У Агнес нашлась и красная краска, которой он портит две старые балаклавы — ему и ей. В свой кружок "мстителей" заманивают и Гэррика. На его плечи ложится свет:        — Начнёшь быстро включать и выключать, когда я скажу.        и звуковое сопровождение:        — По команде на полную врубишь.              Уговаривать долго не пришлось. Кайл, внимающий всё, что говорят, быстро поставил маленькую колонку в углу комнаты и удалился к щитку.        — Я на месте. — Из рации послышался голос Газа.        — Принял. — Гоуст, притаившийся в одном из поворотов коридора, выжидал шагов.              Чуть погодя послышалась характерная походка Джонни — резвая, которую не спутать ни с одной другой — он не подозревает абсолютное ничего и даже не смотрит по сторонам. Тогда Райли командует тихое "начинай", и лампочки поочерёдно мерцают. Совершенно естественно — перегорают-то они частенько, не придраться! На секунду крыло поглощается во мрак, но и он не останаливает сержанта. Только окутывает его тело дымкой смятения и порождает панику, пока едва ощутимую, но разрастающуюся по мере приближения к комнате. Соуп заглядывает в неё осторожно, закрывает дверь и тихонечко садится на кресло. Оно жалобно скрипит, и его передергивает. Уже хочет достать телефон, написать сообщение элти, но свет предательски моргает, а затем и вовсе выключается.        — Что за херня? — Собственный голос ему кажется необычайно громким. — Это не смешно!              Вместо ответа он слышит знакомую мелодию:        — Серьёзно? "Фнаф" ?              Он смеётся почти истерически и порывается вперёд. Тут же смолкает, когда чьи-то руки резко тянут назад, а тело охватывает ужас. Следом слышит медленную поступь в коридоре. Он, застыв от детского испуга, всматривается в дверной проём. Когда шаги смолкают, в дверь начинают скрестись, а рот затыкают какой-то тряпкой. МакТавиш вжимается в кресло, словно его это как-то спасёт. Он чувствует, как с тела убирают руки, и скрежет прекращается, и всё равно не шевелится; а как только глаза привыкают к темноте, видит перед собой нечто в неестественно изогнутой позе. На четвереньках, без лица. Джонни с ногами залезает на сиденье, выплевывает изо рта неудачный кляп, но это "нечто" пыхтит и крадётся прямо к нему! Он и не замечает, как отворилась дверь, но понимает это, когда к нему подползает второе существо. Ему бы двинуться в сторону, убежать, да только ватные ноги пригвоздили к мягкой поверхности.                     Смолкает песня.              Сердце замирает.              "Чудовища" склоняют головы.              Соуп закрывает глаза руками аккурат в тот момент, когда они прыгают в его сторону.              Его стаскивают с мебели, волочат по полу.              И он честно хочет вырваться, но настолько сильно он оцепенел от страха.              Потерявшись во времени, он не сразу осознает, что свет включился. Боязливо убирает ладони с лица, жмурится от яркого света. Открыв глаза ещё раз, начинает уползать куда-то назад — перед ним две кровавые маски. Останавливается, когда слышит смех, и не понимает, в чём дело.        — Да ты трусишка, Джонни!        — Я была о тебе лучшего мнения, МакТавиш.              Под масками никакие не чудовища. Всего-то лейтенант на пару с Бауэр, а на фоне ржущий Кайл.        — Я вас, блять, просто ненавижу! — Облегчённый вздох вырывается сам по себе. — И я не трусишка!        — Да-да, Соуп, мы поняли. — Газ, не переставая смеяться, протягивает руку, за которую охотно берутся. — Мы думали, ты уже помер.              Сержант гавкает что-то на шотландском, предполагаемо, то были проклятия. Показав по среднему пальцу, обиженно уходит из помещения, за ним, отсалютовав, хвостиком плетется и Гэррик.        — У него, кажется, конвульсии скоро начнутся.        — Да, у Джонни нервный тик, а у нас понос? — Под маской смеётся едва слышно, и Саймон напрягает слух. — Хорошая работа, лейтенант.              Он кивает. Глазами скользит по её силуэту: чёрные водолазка и лосины очерчивают каждый изгиб, каждую мышцу. Агнес замечает. Конечно, она замечает. И испариться хочет в мгновение ока. Оттого и разворачивается на пятках по направлению к выходу, да кто б пустил её? Гоуст хватает за локоть привычно неожиданно и с силой. Вздрагивает так же обыденно и останавливается. Однако, спиной стоит и головы не поворачивает. Она не желает вспоминать всего, что произошло буквально полчаса назад, и уж тем более смотреть на него. И понимает: что-то говорить и сопротивляться бесполезно. Она не освободится.              Бесшумно сзади подходит, телом сбоку прижимается и над ухом склоняется:              — Я не закончил.        Но я просто не могу отпустить тебя.