Мои маленькие кошмары

      Если бы она смогла выбраться из-под гнета боли и подняться над темными облаками своего разума... что бы она там увидела? ***       За горизонтом что-то громыхнуло, прогремел всплеск воды.       Из настежь открытого окна тянуло морозным воздухом, совсем не характерным для жеманно ступающего по своим свежим лесным тропинкам лета. Свой радостный танец плясали мурашки, вынуждая красно-синюю от укусов и шрамов остекленевшую кожу покрываться чешуёй. Она вслушалась в ночные звуки. Стрекот лягушек, редкий вой машин, шум листвы. Вгляделась в сетку, стоящую на окне, что должна была мешать попадать в комнату мухам, комарам, любой другой блядской противной живности, но со своей обязанностью справлялась из рук вон плохо, и время от времени приходилось гоняться за маленькими мельтешащими дрозофилами.       Во тьме, идеально сливающейся с листьями, тычущими в окно, чьи-то длинные пальцы, нарушаемой лишь проблесками грязно-желтого фонаря, казалось, кто-то помахал.       Чиркнула спичка. Сам себе дорогу расстилал рассвет.       На часах застыло 4:12. Она поняла, что день не принесет ничего нового и, наконец, отправилась спать.       Тишину мрачного дома нарушило шарканье босых ног. В тоскливом монотоне, разрушаемом рассветным заревом, просматривались фигуры. На лестницу грузно осел долговязый темный кот с человечьими конечностями. В хищном оскале блеснули белесые зубы. Когтями он впился в стену, быстрым движением перебрался и повис на потолке, криво склонил голову, навострил уши, буравя взглядом. Из еле различимых на лице кривых глаз вот-вот посыпались бы личинки... Она обыденно пригнулась и прошла мимо. Хотелось поскорее лечь спать.       Мерзкие лучики солнца засоряли ванную. Она нервно поежилась, стараясь вытереть голову быстрее. С рассветом они уходили – делать в доме становилось нечего. Родные шорохи больше не звучали, болезненный шепот стихал, тени не смотрели вертящими всевидящими глазами из углов дома.       Радостно запрыгал пес. Поломанные ноги неестественно больно выгибались во все стороны. С огромной пасти раздалось утробное рычание, прозвучал лай. Острые зубы, казалось, разрывали пространство. На пол капнуло черным. Она потрепала пса по макушке. На нее смотрели горящие алые глаза, красная глотка и огромные клыки.       Она со стоном завалилась на простыни. Скрипнули половицы кровати. Смазанным зрением Она уставилась в потолок. Темноты становилось все меньше и меньше. Грустно тявкнул пес, переваливаясь с конечности на конечность, нелепо пристраиваясь подле хозяйской кровати. Свернувшись клубком, мохнатую морду прикрыл обожжённый хвост.       Она перевернулась на другой бок, свесив руку. Бледные пальцы коснулись пыльного пола, слегка погладили. Скрипнули половицы кровати. Холодную ладонь защекотали черные ногти. Чужая плоть медленно погладила мягкую кожу, чуть приподняла, прежде чем чувственно сжать в замок.       Последний раз скрипнули половицы. Худое израненное тело крепче закуталось в серое одеяло, окропленное выродками солнца. Уставшие покрасневшие глаза блаженно прикрылись, из искусанных губ вырвался последний хриплый шепот.       – Не бросайте меня, мои маленькие кошмары… – Во рту стоял привкус крови. ***       Она очнулась, когда на хрупкое тело сверху что-то навалилось. Голова тяжелая, словно проехались молотком, в ушах либо писк, либо чей-то настойчивый шепот, желающий, чтобы его наконец услышали; на языке послевкусие гнили. С трудом разлепив веки, ее приятно поприветствовала комната, ели освещаемая тусклым синим вечерним небом. Горячие губы коснулись щеки, в жилистую шею уткнулся острый нос. Черная рука, сама тьма, тепло гладила по изрезанному плечу. На слабо похожем, бесформенном, но человеческом лице были видны лишь широко распахнутые белки глаз, тонущие в таких же черных зрачках. Единственный, кто разговаривал, единственный, кто понимал, единственный, кто…       – Вставай. Я сделал тебе завтрак. Я люблю тебя.