Часть 1

Среди всех испытаний, что выпали на долю Северуса Снейпа, совместное проживание с Гермионой Грейнджер, без сомнения, было одним из самых мучительных. Конечно, они не были настоящими соседями — это было мучение, усугубленное омерзительностью жизни в магически расширенной палатке, но облегченное тем, что ситуация была временной. На самом деле они выполняли важное и почетное задание, будучи Невыразимцами — исследовали Стоунхендж в надежде возродить его магический потенциал. Северус полагал, что ни одного из сотен его бывших учеников не удивило бы, что он никогда не считал преподавание своим призванием. Более не вынужденный подчиняться какому-либо хозяину, он решил удовлетворить свою тягу к знаниям и стремление к уединению, поступив на работу в Отдел Тайн.  И немедленно обнаружил себя напарником одной из самых невыносимых учениц, когда-либо нарушавших покой его подземелий в Хогвартсе. Она продолжала называть его профессором Снейпом, а он упорно обращался к ней «мисс Грейнджер» — сама мысль о фамильярном «Гермиона» приводила его в неописуемый ужас. Однако эта неприязнь, которая должна была бы стать источником раздора в отделе, почему-то воспринималась скорее как шутка. Будто знаменитый своей мрачностью двойной агент питал слабость к так называемой Золотой Девочке. Однажды он даже услышал, как кто-то назвал это «милым», и не смог решить, кого ему больше хотелось проклясть, но желание было очень сильным. Порой казалось, что весь отдел пребывал в заблуждении, считая его чем-то вроде наставника или, что еще хуже, отеческой фигуры для этой кудрявой дурехи. Это, мягко говоря, огорчало. Однако спустя неделю, когда стало понятно, что их задание, вероятно, затянется на несколько месяцев, он признал, что она не такая уж невыносимая. Она была молчаливой и опрятной, умело накладывала защитные чары и разумно распоряжалась своим временем. Их полевые исследования проводились поздно ночью, чтобы избежать туристов, и днем она сидела за книгами и гадательным зеркалом. Она готовила себе простые блюда и всегда оставляла их небольшую кухню в порядке. Свободное время она проводила за чтением или, как он предполагал, прогулками. Он мог спокойно продолжать жить в иллюзии уединенности, несмотря на редкие профессиональные беседы и дежурный обмен любезностями. А потом она почувствовала себя комфортно. Она по-прежнему обращалась к нему «профессор» или «сэр», она оставалась аккуратной и старательной, но теперь она не замолкала ни на минуту. О своих исследованиях, о делах департамента, статьях, которые она прочла, политике, Хогвартсе, книгах, теории зельеварения, она даже предавалась воспоминаниям о жизни в палатке с Поттером. Его оскорбления, сначала завуалированные, а потом неприкрытые, не останавливали её. Её не смущало его неучастие в разговоре. Его отточенное до совершенства язвительное высокомерие, холодное безразличие и надменное презрение не давали никакого эффекта. А затем она попросила его о помощи. Она нервно переминалась с ноги на ногу рядом с ним, непривычно тихая, пока он высчитывал положение звёзд накануне относительно расположения камней. Однако её ужимки вскоре отвлекли его, и он отложил перо, чтобы окинуть её строгим взглядом. — Я надеялась, что вы могли бы мне помочь, — выпалила она. — Я полагал, что ваших компетенций вполне достаточно, для того чтобы разобраться в энергетических линиях. — Он презрительно изогнул бровь.  — О, так и есть. Но на самом деле я по личному делу — сказала она, расстегивая манжет левого рукава и делая шаг ближе. — Я уже консультировалась с целителями и ликвидаторами проклятий, но не догадалась посоветоваться с мастером зельеварения, а ведь никто не понимает в этом больше вашего. Не могли бы вы взглянуть? Она протянула руку, обнажив воспалённые рубцы от вырезанного на коже слова «ГРЯЗНОКРОВКА». Он взял её за запястье и слегка притянул ближе, чтобы рассмотреть шрам. Он никогда его раньше не видел.  — Это со времен войны? — он взглянул на неё сквозь завесу чёрных волос.  — Беллатрикс, — подтвердила Гермиона. — Она использовала проклятый кинжал. — Позволите? — он поднял палочку. — Пожалуйста. Он наложил серию диагностических чар, заклинание обнаружения, затем вариацию дезиллюминационного, после чего откинулся в кресле, сложив пальцы домиком, и задумался. Задача была интересной, и война, безусловно, вызвала необходимость совершенствовать методы лечения шрамов от проклятий, но ему совершенно не хотелось ввязываться в личные дела этой ведьмы или, упаси Мерлин, оказаться втянутым в какую-то дополнительную работу. Последнее, чего ему хотелось, — это как-то поощрить ещё большее их взаимодействие. Пока он размышлял над сложившейся ситуацией, в голову пришла пословица о кризисе и возможности. Да, подумал он, это можно обернуть в свою пользу. — Я полагаю, что зельеварение может предложить решение, — спокойно сказал он, наблюдая, как её лицо просветлело, и уже предвкушая, как оно снова омрачится, — но у меня едва ли есть время на ваши прихоти, мисс Грейнджер. — О. Ну, я полагаю… Я просто… — она нахмурилась, подбирая слова. Он поднял руку, чтобы остановить её: — Однако мой ученик работает над дипломом по экспериментальному зельеварению. Он мог бы помочь и, что удобно, живёт здесь, в Уилтшире.  — Правда? Это было бы просто замечательно, — воодушевилась она. — Это так тяжело, честно говоря, я просто… спасибо. Кто этот ученик? Он едва заметно улыбнулся: — Мой крестник, Драко Малфой. Её выражение лица — идеальную смесь разочарования и негодования — Северус будет бережно хранить в памяти до конца своих дней. *** Он пожалел об этом почти сразу.  Северус ожидал явной враждебности, а затем попытки быть натужно вежливыми, которая закончится полным провалом. Он предвидел разрушения и порчу имущества, возможно, необходимость в лёгких целебных зельях и, почти наверняка, частое использование заклинания Силенцио. После чего проект либо с треском провалился бы, либо продолжился в ледяном молчании.  Он думал, что нескончаемая болтовня закончится.  Но вместо этого начались шуточки. Поддразнивания. Флирт. Он как-будто снова оказался среди пятикурсников, чего он совсем, совсем не хотел.  У каждого из них был свой рабочий стол в довольно тесном общем пространстве палатки, где Драко еще и соорудил временную лабораторию. Северус не возражал, когда его крестник время от времени обсуждал тонкости работы с ингредиентами или методологию своих исследований. Что его раздражало, так это вынужденная необходимость наблюдать этот нескончаемый идиотизм.  Ему не давали ни минуты покоя. Драко вошёл в палатку и огляделся, приподняв бровь и презрительно изогнув губы — идеальный образец аристократического высокомерия. — Ну что, Грейнджер, — протянул он, — Предсказуемо. Гермиона закатила глаза и саркастически усмехнулась: — Что именно? Что ты явился по первому требованию, чтобы решать мои проблемы? Да, вполне предсказуемо, не так ли? — Я смотрю, ты никогда не отличалась умением здраво смотреть на вещи, да? Или вся эта чушь про «Золотую Девочку» вскружила тебе голову? Ладно, раз уж я здесь, сделаю тебе одолжение и помогу спуститься с небес на землю. Для начала не забывай, что я соизволил почтить своим присутствием эту конуру, так что будь добра выразить признательность. — Цыц, Малфой, неужели ты не знаешь, что тщеславие — это природная слабость амбициозного человека, которая делает его объектом скрытого презрения и насмешек. И надо же, совпадение по обоим пунктам!   — Любопытно, что ты приписываешь это тщеславию, а не гордости, — усмехнулся он, — В смысле, я понимаю почему, но если ты настолько быстро зациклилась на моей неотразимой внешности, боюсь, наша совместная работа обречена на провал. Наличие у каждого непомерно раздутого эго только подливало масла в огонь. — Никогда бы не подумал, что ты такая нарциссичка, — насмешливо бросил Драко спустя несколько дней, не поднимая глаз от записей. — Вау, знаешь, это первый раз, когда я слышу такую шутку, работая с гадательным зеркалом, — сухо ответила Гермиона. — Хм, справедливо. Извини, что разочаровал, совсем забыл, что ты столько раз была объектом насмешек, что стала в них экспертом. — О нет, продолжай. Очень приятно узнать, что моя оценка твоего остроумия оказалась такой точной. — Ну, в таком случае, наверное, стоит упомянуть, сколько времени ты проводишь перед зеркалом, пытаясь справиться со своими так называемыми волосами. — Потому что они так идеально уложены, да? — она коснулась своего небрежного пучка и тряхнула головой, подчеркивая выбившиеся кудри, обрамляющие ее лицо. — Да, я понимаю, почему ты решил, что на это уходит уйма времени. Северус сделал себе одолжение, наложив Оглохни. Один раз, когда она огрызнулась в ответ и высмеяла драгоценные волосы Драко, он страшно оскорбился. — Эй! Напомню, я тут оказываю тебе услугу, — оскалился он. — Услугу оказываешь? — фыркнула она. — Не смеши. Ты просто шестёрка Снейпа. Терпение Северуса лопнуло.  — Мисс Грейнджер! — рявкнул он. — Простите, профессор, — пристыженно пробормотала Гермиона. Драко, взрослый мужчина, глава двух древних и благородных родов, хихикнул.  Северус потер виски. Все те признаки стресса, которые почти не беспокоили Северуса с тех пор, как он покинул Хогвартс, снова начали проявляться — потирание висков, пощипывание переносицы, вечно стиснутые челюсти. Особенно его утомляли их бесконечные действующие на нервы споры о маггловском и волшебном мирах. Начиналось всё с обсуждения врачебных практик, а затем перешло на алкоголь, литературу и методы государственного управления. Но по-настоящему невыносимым его существование стало в момент, когда они затронули тему музыки и решили подкрепить свои слова доказательствами. Драко включил подборку из Странных Сестричек, Икабода Форсайта и Глинды и Беспечных Гоблинов. Гермиона ответила подборкой песен Оазиса, Дэвида Боуи и Нины Симон. Она попыталась привести в пример Битлз, но её проигрыватель тут же был накрыт мощным Силенцио Северуса. Эта группа уже была финальным аргументом в его похожем споре с другой маглорожденной ведьмой много лет назад, и он не был готов пережить это снова.  Помимо подтруниваний, музыки и непрошеных экскурсов в прошлое, ему приходилось мириться и с их ребяческими выходками. Драко и Гермиона принялись красть друг у друга еду, «элитные» перья и всякие безделушки, что неизменно сопровождалось детскими отговорками и изнурительными торгами о возврате украденного. Они использовали дурацкие заклинания, пытаясь незаметно изменить цвет волос или рост друг друга, подловить момент для удачного заклинания желейных ног или звона в ушах. Другим их любимым развлечением было накладывание кусачих проклятий на книги, лежащие рядом. Но хуже всего были потасовки, когда кто-то из них занимал якобы заветное место на диване. Северус довольно быстро стал тосковать по их шуточкам и флирту, когда их сменили тошнотворно искренние душевные страдания, в которых, по его мнению, даже первокурсник бы распознал обыкновенную влюблённость. Именно тогда он признал, что склонность к самосаботажу — вещь вполне реальная и что в глубине души, очевидно, он считал, что заслуживает страданий, раз сам создал себе свой персональный ад. Единственным разумным объяснением было то, что травмы от пережитой войны затормозили их взросление, потому что всё происходящее кричало о подростковой драме. Он не мог поверить, что вменяемые взрослые люди были способны на такие глупости. Их перепалки стали неуклюжими и часто заканчивались запинками и вымученными объяснениями. Они неуверенно обменивались комплиментами и любезностями, но тут же брали свои слова назад, чтобы повторить их снова. Нельзя сказать, что их идиотизм не забавлял его время от времени. Однажды Гермиона, работавшая допоздна, вышла утром из своей комнатушки с заспанными глазами, в одной только квиддичной майке и гольфах до бедра. От этого вида глаза Драко чуть не вылезли из орбит, и когда Гермиона заметила его, её выражение лица было ничем не лучше.  Однако вишенкой на торте стало вышитое гриффиндорским красным имя ПОТТЕР, которое Драко увидел на спине у сбежавшей обратно в свою комнату Гермионы.  Роковым последствием этого стало то, что в течение нескольких дней Драко позорил славу слизеринской хитрости своими до смешного топорными попытками узнать, в каких именно отношениях она состояла с Гарри. Выяснилось, что они жили вместе на площади Гриммо, что потребовало бесконечно долгих пояснений. Казалось, время тянулось бесконечно медленно, подвергая терпение Северуса ежечасному испытанию. К счастью, через шесть недель работы Драко создал зелье, которое, как он считал, должно было помочь. Он протестировал его на одном из своих шрамов от сектумсемпры, и, хотя тот не исчез полностью, кожа на этом месте стала лишь немного бледнее своего естественного цвета.  Северуса изрядно удивило то, с какой легкостью и доверием Гермиона протянула свою руку Драко, присев рядом с его передвижной лабораторией. Когда зелье загустело до консистенции мёда, Драко аккуратно нанёс его на шрам, пробормотал заклинание и стал с волнением наблюдать, как оно впитывалось в её кожу. — Щиплет, — нахмурившись, произнесла Гермиона, изучая свою руку. — Он… Он как будто горит. Жжёт. Малфой — зашипела она, подняв на него испуганные глаза, полные слёз, — Оно жжёт, очень-очень сильно! Пожалуйста, Малфой! И действительно, теперь слово «ГРЯЗНОКРОВКА» зловеще побагровело и стало еще более заметным. Драко выглядел совершенно напуганным. Сначала он в спешке наложил слишком мощное Агуаменти на её руку, а затем, яростно матерясь, начал в панике перебирать склянки на своём рабочем столе в поисках чего-то, что могло бы нейтрализовать мазь. Он нанёс на шрам зелье Виггенвельда и настойку растопырника, а затем дал Гермионе выпить заживляющее зелье и успокоительную настойку. Спустя несколько лихорадочных минут кризис миновал.  Изрядно промокшая от Агуаменти Гермиона уставилась на шрам, который теперь выглядел так, словно его только что вырезали.  Она закусила губу:  — Всё нормально, я уже в порядке. Драко рухнул в своё кресло, закрыв лицо руками и опершись локтями на колени:  — Блять… Прости, Грейнджер. Я бы никогда не стал пробовать, если бы думал, что это не сработает. Оно должно было сработать. — Не считая того, что мы изобрели лекарство хуже самой болезни, я бы назвал это относительным успехом, — подытожил Северус. Драко поднял на него полный недоумения взгляд. — Мы ведь что-то узнали, не так ли? Большинство шрамов, как ваши, мисс Грейнджер — это последствие травмы, — объяснил Северус. — Здесь же все дело в самом шраме. О чем это нам говорит? Драко на мгновение задумался, прежде чем тихо выругаться: — Нам не нужно скрывать чары, нужно сначала избавиться от них и только после приступать к лечению. Похоже, панцирь стрилера дал плохую реакцию на проклятый кинжал, и само заклинание было выбрано неверно. Драко сразу взялся за доработку, удвоив свои усилия после неудачи. Этот инцидент также ознаменовал очевидную перемену в его отношении к Гермионе — он внезапно почувствовал необходимость няньчиться с ведьмой, как с ребенком. Если его день начинался раньше, чем у неё, он оставлял горячий шоколад под заклинанием стасиса на её столе. Он приносил ей книги из своей библиотеки, которые, как ему казалось, могли пригодиться в ее исследованиях. Теперь он часто засыпал прямо за своим столом, отказываясь закончить день, пока она не вернётся с полевых работ. Когда она дремала на диване, он заботливо укрывал её одеялом, уставившись на неё со смесью замешательства и беспокойства, пока Северус не напоминал о своем присутствии, демонстративно прочищая горло. Однажды, в пылу оживлённой дискуссии, Гермиона схватила Драко за руку и он, прости Мерлин, покраснел. Вскоре он начал сопровождать её на «прогулках», с которых они возвращались растрёпанными и подозрительно довольными. Несколько раз Северусу, к его ужасу, довелось стать невольным свидетелем того, как они обнимались. Гермиона хотя бы пыталась торопливо отстраниться, заметив его присутствие, но Драко, очевидно, не испытывал никаких угрызений совести и молча настаивал на продолжении непотребств. Северус, со своей стороны, изо всех сил старался подавить желание пристыдить и наказать их, вызванное как его многолетним пребыванием в должности декана факультета Слизерин, так и особенностями его характера. Вместо этого он убедил себя в том, что это аномальное поведение скоро прекратится естественным образом. В его нынешних обстоятельствах, решил он, лучшим выходом будет просто игнорировать ситуацию, пока она не изменится сама собой. Но они не собирались упрощать ему жизнь.  В одну из ночей, которую он, несомненно, будет вспоминать с содроганием до глубокой старости, он отправился перепроверить свои измерения природной защитной магии Стоунхенджа. Проходя по периметру, он заметил какое-то движение. Вероятно, это была Гермиона, но он всё же наложил на себя заклинание невидимости и продолжил путь с осторожностью — иногда сюда забредали магглы, а разбираться с надоедливыми подростками в тот вечер ему совсем не хотелось. Это были не подростки.  Когда он подкрался ближе, его взору предстала тошнотворная сцена — его крестник и коллега совокуплялись как животные в период течки на одном из низких, широких камней древних руин. Они явно не поскупились на заклинания — смягчающие, согревающие и приглушающие. Они оба были полностью обнажены — призрачные и бледные в лунном свете, словно духи нечестивого языческого ритуала давно ушедших времён. Её ноги обвивали его талию, а спина выгибалась над камнем, когда он врезался в неё. Она вцепилась пальцами в его серебристые волосы, пока он, склонив голову к ее груди, жадно всасывал и тянул сосок. Его бёдра двигались неистово и стремительно, заставляя её рот открыться в беззвучном крике. Северус рванул обратно к палатке с давно невиданной быстротой, разъяренный и глубоко потрясённый, радуясь лишь тому, что его никто не заметил. В следующий раз ему так не повезло. В одну из ночей, вскоре после того случая, он вернулся в палатку и обнаружил её пустой. Его губы изогнулись в презрительной ухмылке, когда он представил, что именно могло выманить Драко и Гермиону наружу в такое время, но он выбросил эти мысли из головы. Оставив блокнот и оборудование для замеров на своем столе, он направился к крошечной уборной и без задней мысли распахнул дверь. Сначала он встретился глазами с Драко. Драко, который с искаженным лицом прислонился к стене, одной рукой цепляясь за вешалку для полотенец, другой зарывшись в волосы Гермионы. Гермионы, которая стояла на коленях с членом Драко глубоко в её горле. Её взгляд инстинктивно метнулся к двери и встретился с глазами Северуса. Была бы их воля, это был бы последний случай, когда они посмотрели друг другу в глаза. Возможно, он выкрикнул что-то от неожиданности, прежде чем с силой захлопнуть дверь, вылететь из палатки, проскочить сквозь защитные чары и трансгрессировать в ближайший город Эймсбери, прямиком направившись в ближайший паб. Обычно он не позволял себе таких сцен, но чаша его терпения окончательно переполнилась, и единственное, что ему оставалось — это влить в себя как можно больше алкоголя. Единственным светлым моментом во всей этой истории было стыдливое молчание Гермионы, в которое она погрузилась на несколько дней после этого.  К счастью, всего пару недель спустя у Драко была готова новая формула. На этот раз он провёл несколько тестов и запасся целым арсеналом исцеляющих зелий. Северус наблюдал, как Драко с осторожностью втирал синеватую сыворотку в её шрам, буква за буквой, напряженно ожидая, что Гермиона закричит и заплачет. Но дюйм за дюймом шрамы постепенно блекли, линии и изгибы выцветали и разглаживались, пока не исчезла последняя «А». Северус улыбнулся, испытывая наставническую гордость за достижения Драко. Лицо Гермионы просияло, и она вскочила со стула: — Драко! Ты это сделал! Это… это… спасибо! Я не могу в это поверить! Её руки оказались на его плечах, и она посмотрела на него так, что Северус мысленно понадеялся, что Флитвик в своё время хорошо научил её использовать заклинание тишины. На лице Драко отражалось глубокое облегчение, и он смотрел на ведьму с нескрываемым обожанием. До тех пор, пока его взгляд не упал на место, где раньше был шрам, и выражение лица внезапно не сменилось на тревожное. Он высвободился из её объятий, потёр затылок и натянуто рассмеялся:  — О, боги, я так рад, что на этот раз не покалечил тебя и не обезобразил. Он начал собирать своё оборудование и паковать ингредиенты. Гермиона казалась немного озадаченной, но продолжала с радостью рассматривать свою теперь исцеленную руку. Только спустя десять самых тихих минут, что палатка помнила за последнее время, она забеспокоилась. Северус уже давно вернулся за свой стол, когда Гермиона начала суетиться вокруг Драко, засыпая его вопросами, пока тот разбирал своё рабочее место. Напряжение в палатке достигло такой степени, что его ощутил даже равнодушный к происходящему Северус. Драко полностью убрал свой стол и оборудование и вынес все свои вещи. Северус не поднял головы и решительно игнорировал всхлипывания Гермионы, когда она вернулась одна спустя какое-то время. Она свернулась на диване с книгой и вскоре уснула. Северус не имел ни малейшего представления о том, что случилось между этими двумя, и не имел никакого желания это выяснять. Однако необъяснимый разлад в их отношениях помешал ему проанализировать эффект зелья и обсудить результаты с Драко. Когда Гермиона крепко заснула, он решил взглянуть на её руку, которая раньше была изуродована шрамом.  На розоватой и выглядевшей воспаленной коже проступила россыпь веснушек. Северус наклонился, ищя глазами следы старого шрама.   Буквы исчезли, и теперь он видел тонкие алые линии соединяющие веснушки на месте шрама. Он нахмурился и затаил дыхание.  Это был Дракон. Созвездие Дракона. Едва заметное, но узнаваемое.  Это была старая, старая магия. Фамильная магия Блэков, не иначе. Ходили слухи о родовой магии крови, которой баловались чистокровные семьи, но такие вещи держали в строгом секрете. Говорили, что якобы в семье Малфоев из-за использования подобной магии всегда рождался лишь один ребенок, и этот ребенок всегда был мальчиком. Ходили слухи, что Шафики наложили на свой род вредоносное кровное проклятие, чтобы наделить себя способностью к ясновидению. Блэки, по материнской линии Драко, были известны тем, что глубже всех исследовали эту опасную магию — часто ценой своего рассудка. Если его предположение было верным, то этот узор на руке Гермионы был отпечатком души.  Существовала трагическая легенда о Веле Блэк, обнаружившей на груди своего убитого возлюбленного рисунок созвездия, в честь которого она была названа. Северус содрогнулся, представляя, какой ритуал был проведён поколения и поколения назад и какую цену пришлось за это заплатить. Вероятно, рисунок проявился, когда Гермионе исполнилось восемнадцать, незадолго до того, как он был скрыт вырезанным на коже оскорблением. Драко, должно быть, распознал его сразу же.  И, судя по всему, Беллатрикс тоже. Он был абсолютно уверен в том, что все, что за этим последует, будет крайне, крайне неприятным. И, как всегда, оказался прав. Северус бы не раздумывая вернул все те подтрунивания, флирт и заискивания, что ему приходилось терпеть раньше, взамен тоскования, что он вынужден был выносить сейчас. На протяжении последних двух недель он регулярно получал письма от своего крестника, якобы о зельях, но каждое содержавшее до боли очевидные «завуалированные» вопросы о том, как поживает его соседка.  Все эти дни Гермиона не выпускала из рук гладкий камешек, который любил Драко, рассеянно продолжая работать. Его прежде аккуратная и старательная коллега теперь забывала, что ей было нужно, пока шла от своего стола до книжной полки. А простой Скорджифай после приготовления еды на кухне, по-видимому, стал для нее неразрешимой задачей.   Больше всего его беспокоило то, что её бесконечная болтовня становилась все более и более откровенной. Словно она надеялась, что он будет обсуждать с ней ее личную жизнь.  В жизни Северуса было немало по-настоящему тяжёлых и мучительных испытаний, и он вовсе не хотел, чтобы это стало ещё одним из них. Он выбрал меньшее из двух зол — отправился к Драко. Он трансгрессировал в поместье Малфоев и, следуя указаниям домового эльфа, направился к лаборатории Драко. Черная мантия привычно развевалась за его плечами.  Он перешел сразу к делу:  — Она твоя родственная душа.  Когда Драко оправился от шока, вызванного тем, что к нему подкрались и бесцеремонно вывалили на него его же сокровенную тайну, он нацепил на себя привычную маску безразличия:  — Это не имеет значения. Ничего не выйдет. — Я узнал об этом не по своей воле, но вы с девчонкой выглядите… подходящими друг другу.  — Это другое, — покачал головой Драко, — Одно дело в палатке, где мы были вдали от всех и никто про нас не знал. Но эта метка – эта связь родственных душ – она настоящая. В реальном мире я буду ей не нужен. — Не драматизируй.  — Я не драматизирую! Это по моей вине этот чёртов шрам вообще там появился! — Она твоя родственная душа, — повторил Северус тоном, в котором смешались и презрение к логике крестника, и явное нежелание продолжать этот разговор. — Может, и была – до того, как я всё испортил. Теперь она заслуживает лучшего, — Драко опустил глаза. – У нас будут другие жизни. А в этот раз, похоже, не сложилось. — Спаси меня Салазар! — Северус ущипнул себя за переносицу, — Такое жалкое самобичевание недостойно Малфоя. — Да хватит, – фыркнул Драко. – Она уже живёт с Поттером, а он хочет залезть к ней в трусики как минимум с четвёртого курса. Только вопрос времени, когда они сойдутся. Уверен, они будут безумно счастливы, а весь сраный мир возрадуется – Избранный и Золотая девочка наконец-то вместе. — Позволить Поттеру увести твою ведьму – это то, что я бы лично не рекомендовал, – скривился Северус.  Он крайне неохотно делился советами, основанными на собственном опыте. Они с Драко были на волосок от того, чтобы эмоционально сблизиться или чему-то столь же неподобающему. Похоже, Драко обдумывал его слова, а Северус не сводил с крестника пронизывающего взгляда, мысленно требуя согласиться и прекратить этот отвратительный разговор по душам. Его и без того скудное терпение стремительно иссякало. — Она отнюдь не глупа, Драко. Метка у неё на руке – она её заметит и быстро поймёт, что она значит. Если тебе дорога собственная жизнь, советую поговорить с ней об этом прежде, чем она догадается сама. Осознание накрыло Драко, и его лицо, прежде представляющее из себя мозаику раздраженности, упрямства и обреченности, теперь отражало лишь страх. Шах и мат.  *** Спустя год Северус сердито разглядывал свою тарелку, слушая, как Драко произносит тост:  — Прошу вас поднять бокалы за настоящего сентиментального романтика — моего крестного. Если бы не его мягкосердечность, то вы, дорогие гости, собрались бы не на нашу чудесную свадьбу, а на мои похороны и, вероятно, суд над Гермионой за убийство. За Северуса Снейпа!