Глава 7. Gefühle // Чувства.

Дни в Хогвартсе текли неторопливой, но насыщенной рекой. Ученики, погруженные в учебу, посещали занятия, корпели над домашним заданием, мечтали о Хогсмиде и просто наслаждались мимолетной юностью. Для Адары, Алиота и Катарины же, эти дни были наполнены не только обычными уроками, но и интенсивными тренировками под чутким руководством Альбуса Дамблдора. Их имена уже звучали в одних рядах с Гермионой Грейнджер, а репутация лучших учеников Гриффиндора прочно закрепилась за ними. Также они вступили в Отряд Дамблдора, хоть это и не было им особо нужно. Для них, уже прошедших через индивидуальные уроки с директором, каждое заклинание, показанное Гарри, было не просто изучено, а отточено до совершенства. Сегодняшнее занятие Отряда Дамблдора в Выручай-комнате было посвящено «Остолбеней!» — заклинанию, которое Гарри энергично демонстрировал, стараясь донести до каждого ученика его нюансы. Алиот, прислонившись к стене, небрежно закинул палочку в воздух и поймал ее, вздохнув. — Скука, — протянул он, его взгляд скользнул к сестре. Адара, стоявшая чуть поодаль, уже крутила в пальцах свою палочку, будто предчувствуя его мысли. На ее губах играла озорная усмешка. — Покажем мастер-класс? — шепнула она, и в ее глазах вспыхнул азарт. — Хм, — ухмыльнулся Блэк, не тратя время на слова, и резко взмахнул палочкой: — Остолбеней! Адара, словно тень, легко увернулась, лишь краешек ее мантии дрогнул от пронесшегося мимо заклятия. Искры летели, когда заклинания сталкивались с невидимыми щитами или проносились в миллиметрах от цели. Ловкость Блэков мог позавидовать любой; они двигались с грацией хищников, их тела реагировали быстрее мысли. — Экспеллиармус! — крикнула Адара, и палочка Алиота чуть не выскользнула из его руки. — Петрификус Тоталус! — ответил он, и Адара совершила сальто назад, приземлившись беззвучно. Поединок близнецов был настолько стремительным и интенсивным, что остальные члены Отряда, завороженно наблюдавшие за этим импровизированным шоу, инстинктивно начали расступаться, создавая вокруг них широкий, свободный круг. Шепот удивления смешивался с восторгом и даже легким страхом. Адара, без единого слова, лишь хитро прищурилась и незаметно, почти интуитивно, метнула невербальное заклинание, направленное в ноги брату. Алиот споткнулся, его равновесие пошатнулось, и прежде чем он успел восстановиться, Адара уже нависла над ним, ее палочка приставлена к его горлу. — Вот так вот, Ал, — усмехнулась она, выхватывая его палочку с легкостью. — Думаешь, выиграла? — в его голосе звучала неподдельная насмешка. — А то! — победоносно ответила Адара, все еще удерживая его палочку. Но ее триумф был мимолетным. Алиот, несмотря на кажущееся поражение, оказался быстрее. Со смехом, который эхом разнесся по комнате, он резко дернулся, переворачивая их обоих. Теперь уже Адара оказалась прижатой к полу, а Алиот с легкостью выхватил обе палочки из ее ослабевшей хватки. — Рано радуешься, сестричка, — пробормотал Алиот, поднимаясь и протягивая ей руку. Адара схватилась за нее, поднимаясь на ноги с грацией. Их глаза встретились, полные невысказанного азарта. — Не обольщайся, Блэк, — прошептала она, отряхиваясь. — Вечером я тебя сделаю. Алиот лишь рассмеялся в ответ. Тишина в Выручай-комнате была почти осязаемой. Ученики, затаив дыхание, продолжали стоять, их глаза не отрывались от близнецов. Шепот усилился до почти гула, смешанного с восхищенным вздохами. Это было не просто умение, это был иной уровень магии, почти интуитивный, дикий, но при этом невероятно точный. Гарри, до этого наблюдавший за ребятами, замер. Его рот слегка приоткрылся, а палочка опустилась. В его глазах смешались восхищение и легкое замешательство. В этой дуэли было столько непринужденности, столько чистого таланта. Гермиона покачала головой, но уголки ее губ невольно дрогнули в тонкой улыбке — даже она не могла не признать мастерства Блэков. Рон, стоявший рядом, просто выпучил глаза. — Э-э… да, спасибо, ребята. Впечатляюще. Очень впечатляюще, — Гарри наконец обрел дар речи. Он прокашлялся. — Вот только мы практикуем основы защиты, — добавила Гермиона. Алиот лишь пожал плечами, небрежно сунув обе палочки в карман мантии. Адара хмыкнула. — Просто разминались, Гермиона. Скучно же, — протянула она, и в ее голосе прозвучало искреннее отсутствие всякого злорадства, лишь детская наивность. — Ага, — кивнул Ал. — Зато теперь все видели, как надо уклоняться. Не благодарите. Гермиона фыркнула. — Конечно, Ал. Только не каждый способен совершать сальто назад и метать невербальные заклинания. Это не основы, это… — Гарри, время, — подсказала Катарина. Поттер взглянул на часы и кивнул. — Ладно, на сегодня, думаю, достаточно, — наконец сказал Гарри. — Встретимся на следующей неделе. Молодцы все. Ученики медленно начали расходиться, все еще перешептываясь и кидая восхищенные взгляды на близнецов. Алиот и Адара, казалось, не замечали ажиотажа, обсуждая свой поединок, как если бы это был обычный матч по квиддичу. — Это было очень круто, — сказал Поттер, подмигнув близнецам. Адара едва заметно, устало улыбнулась и, чуть покачиваясь, отошла к столу, где на стуле небрежно лежала ее сумка. Неподалеку стоящая Блэк, заметив странную пошатывающуюся походку Адары, резко схватилась за руку Катарины, стоявшей рядом. — Ты чего? — Голова… закружилась, — пробормотала Адара, плотно зажмурив глаза, словно пытаясь остановить вращение мира. Все вокруг окончательно расплылось в неясные пятна, а в ушах шумело так сильно, что голоса доносились как сквозь толщу воды. — Присядь, Ада, — тут же подхватила ее Катарина, чьи руки были неожиданно сильными и уверенными. Она аккуратно, но настойчиво усадила девушку на ближайший стул, придерживая за плечи. Алиот, мгновенно заметив бледность лица своей сестры и ее неестественную позу, быстро подошёл к ней длинными шагами и опустился на колени рядом со стулом, на котором сидела Адара. — Эй, Ада, ты чего? Что случилось? — обеспокоенно, почти встревоженно, спросил парень, наклоняясь ближе и касаясь ее предплечья. — Ты ела что-то сегодня? Адара слабо качнула головой, чувствуя прикосновение заботливых рук Алиота и Катарины, и попыталась отстранить их, хоть и без особого успеха. Холодный пот выступил на лбу, но она старалась держаться. — Нет… Все прошло, правда. Просто душно здесь, очень душно, — прошептала она, стягивая мантию и галстук. Грейнджер, практичная как всегда, тут же посоветовала, подойдя ближе: — Тебе лучше сходить в больничное крыло, Адара. На всякий случай. — Больниц мне только не хватало, — фыркнула Адара, с трудом поднимая взгляд. В ее глазах промелькнула искра раздражения. — Устала просто и не ела сегодня ничего, вот и все. Все хорошо, правда. Катарина, не слушая ее слабых возражений, обратилась к Алиоту. — Так, Ал, сходи на кухню и принеси что-то поесть, что-нибудь горячее. А мы с тобой, Адара, сейчас же идем в комнату. Ты вся холодная, как лед. Адара, чувствуя, что спорить бесполезно, и сама осознавая нарастающий озноб, лишь слабо кивнула. Поддерживаемая Катариной и Алиотом, она медленно побрела прочь из душного помещения, направляясь в сторону знакомой и уютной гостиной Гриффиндора, надеясь лишь поскорее лечь.

***

— Как Ада? — обеспокоенно спросил Гарри, его брови нахмурились от тревоги. — У нее была высокая температура вчера ночью, — мягко объяснила Катарина, вздыхая. Они только что вышли из Большого зала, и утренний свет заливал коридоры. — Пришлось позвать профессора МакГонагалл. Ей уже намного легче, но все равно нужно как следует отдохнуть. — Ката, где Адара? Как она? — к ним быстрым, почти бегущим шагом подошла Эмилия, которую ребята совершенно не ожидали увидеть в Хогвартсе. Ее лицо было бледным, а глаза выдавали сильное беспокойство. — Мама? Что ты здесь делаешь? — шокировано спросил Алиот, его голос почти срывался от удивления. — Минерва написала, что Адаре плохо и у нее температура, — ответила Эмилия, уже не обращая внимания на потрясенное лицо сына. В ее голосе звучала неподдельная тревога. — Где моя дочь? — Она в больничном крыле, — ответила Катарина, указывая рукой наверх. Эмилия, не теряя ни секунды и не обращая внимания на окружающих студентов, сорвалась с места и кинулась к ближайшей лестнице. Троица — Гарри, Рон и Гермиона — вместе с Алиотом и Риной поспешили за ней. Они быстро преодолели бесконечные коридоры, поражаясь ловкости и скорости Эмилии. Несмотря на то, что она не была здесь много лет, она знала эти коридоры наизусть, словно каждый поворот и лестница были частью ее собственной истории. Ворвавшись в больничное крыло, Эмилия бросилась прямо к кровати дочери, попутно снимая пальто и небрежно бросая его на ближайшую свободную кровать. — Солнышко моё, как ты? — прошептала она, заметив, что Адара медленно открыла глаза, моргая в непривычном свете. — Мам, ты чего здесь? — протерев глаза, еле слышно прошептала Ада, ее голос был слабым и немного хриплым. — Отойди, пожалуйста, вдруг заразишься, тебе нельзя болеть. Ты же беременна. Гарри, Рон и Гермиона шокировано переглянулись, а их челюсти отвисли. Никто из них не знал этой новости. — Не страшно, все будет хорошо, — успокаивающе проговорила Эмилия, нежно поглаживая волосы дочери. — Главное то, как ты себя чувствуешь? — Хорошо, уже намного лучше, — ответила Адара, слабо улыбнувшись. — Пить только хочется. Эмилия вскочила, как ужаленная, и взяв с тумбочки бутылку воды, налила в стакан немного жидкости. А после вернулась к дочери. — Держи, птенчик, — нежно сказала она, присаживаясь рядом и осторожно обнимая дочь, стараясь не причинить ей дискомфорта. Допив воду, Адара оглянулась вокруг и слегка нахмурилась, видя столпившихся у ее кровати друзей и брата. — Вы чего? Я же не умираю, просто простудилась, — сказала она с легкой улыбкой. — Даже навестить нельзя? — улыбнулась Катарина, присаживаясь на соседнюю кровать, освобождая место. — Вы правда беременны? — с широкой улыбкой и искренним любопытством спросила Гермиона, присаживаясь рядом с Катой. Эмилия мягко кивнула, наблюдая, как подростки рассаживаются вокруг, их лица светились радостью и удивлением. — Ой, как здорово! — взвизгнула Гермиона, не в силах сдержать восторга. — Великолепно! — с восторгом добавил Рон. — Поздравляю! — сказал Гарри, его глаза светились искренней радостью. — Спасибо, — улыбнулась Эмилия, ее лицо озарилось счастливой улыбкой. — Бродяга носит меня на руках и боится отпускать хоть на шаг, но когда я узнала, что Ада заболела, я просто не могла оставаться дома. — Всё хорошо, мам, правда, — ласково сказала Адара, пытаясь убедить ее. — Я чувствую себя намного лучше. — Не хочешь домой? — осторожно спросила Эмилия у дочери. Адара покачала головой. — На каникулах приедем домой. Не переживай, мам, — сказала она, улыбаясь.

***

Стояла глубокая ночь, окутавшая Хогвартс плотным покровом тишины и мрака. За окнами больничного крыла мерно шёл снег, призрачно-белым светом отражаясь от стекла. Адара уже несколько дней провела в этом стерильном помещении после тяжёлой магической лихорадки. Завтра, по словам мадам Помфри, она должна была быть выписана, и эта мысль, казалось бы, сулила лишь облегчение. Но вдруг что-то, скорее ощущение, чем звук, разбудило Адару. Девушка спросони, с трудом отгоняя остатки сна, протёрла глаза. Голова слегка кружилась, но чувство чьего-то присутствия в комнате было слишком сильным, чтобы игнорировать его. Она попыталась сфокусировать взгляд в темноте, и её сердце пропустило удар, когда очертания человека обрели форму. Перед ней стояла Минерва МакГонагалл, её строгая фигура была одета в ночную рубашку и накинутый поверх плотный халат, а лицо, обычно спокойное и сдержанное, сейчас выглядело необычайно серьёзным, даже встревоженным. — Профессор МакГонагалл? — голос Адары прозвучал хрипло, но с ноткой возрастающей тревоги. — Что-то случилось? Вместо успокаивающего ответа, МакГонагалл шагнула ближе, её глаза, обычно пронзительные, сейчас были полны усталости и беспокойства. Её голос, всегда такой чёткий, сейчас звучал натянуто и требовательно. — У Гарри было видение, Ада. Артур Уизли ранен. Вставай скорее, дорогая, и беги в кабинет Альбуса. — С этими словами она почти исчезла так же быстро, как появилась, её шаги эхом отдавались в коридоре, когда она пошла будить детей Уизли. Сон мгновенно слетел с Адары. Слова «Гарри», «видение» и «Артур ранен» пронзили её, словно ледяные осколки. Холод пробрал до костей, хотя в больничном крыле было тепло. Она вскочила с постели, чувствуя, как ослабевшие за время болезни ноги слегка подкашиваются. Ноги её коснулись холодного пола. Не теряя ни секунды, она лихорадочно скинула все свои вещи из небольшого шкафчика в свою сумку. Руки дрожали от спешки и осознания серьёзности происходящего. Адара, на ходу накинув мантию, поспешила прочь из больничного крыла, сердце её стучало как сумасшедшее. Запыхавшись, она наконец добралась до горгульи, охраняющей вход в кабинет директора. Назвав пароль, она влетела внутрь. Зайдя в кабинет, она замерла на пороге, осматриваясь. Тускло освещённое помещение казалось необычно мрачным, его обычно уютная атмосфера была пропитана напряжением. Гарри сидел около стола Альбуса, его пижама была насквозь мокрой от пота, волосы взъерошены, а лицо бледное и искажённое ужасом. Рон, рядом с ним, выглядел абсолютно шокированным, его рот был приоткрыт, а глаза уставились в пустоту, Ал обеспокоенно глядел на всех подряд. Дамблдор тем временем рылся в буфете, стоявшем поблизости от Гарри, Рона и Ала. Старый волшебник, не говоря ни слова, развернулся и спокойно, но пристально, кивнул Адаре. Адара молча села рядом со столом директора. Наконец Дамблдор извлек из буфета закопченный старый чайник, повидавший, казалось, не одно столетие. Он осторожно, с какой-то почти ритуальной бережностью, поставил его на письменный стол. Поднял свою волшебную палочку, кончик которой слабо мерцал, и тихо, но властно произнёс: — Портус! Чайник тотчас же задрожал на столе, издавая слабый гул. Он оделся странным, пульсирующим голубым сиянием, которое осветило часть кабинета, отбрасывая причудливые тени. Затем, как по волшебству, сияние погасло, и чайник вновь успокоился, оставаясь чёрным и обыденным, как прежде. Дамблдор неторопливо пересек часть своего кабинета, его длинные мантии тихо шелестели по старинному полу, и остановился перед одним из множества портретов, украшавших стены. На нем был изображен волшебник с необычайно проницательным, хоть и спящим, лицом и аккуратной, остроконечной бородкой, придававшей ему вид одновременно утонченный и высокомерный. Его одеяния были выполнены в глубоких, богатых тонах Слизерина — мерцающем серебре и насыщенном изумруде, которые казались еще более яркими на фоне его бледного, погруженного в притворную дремоту лица. Он спал, или по крайней мере так казалось, с показной безмятежностью, словно ничто в мире не могло нарушить его покой, игнорируя тихие, но настойчивые попытки Дамблдора вывести его из этого состояния. Дамблдор слегка постучал по старинной раме, затем чуть громче произнес, вложив в свой голос легкую нотку нетерпения: — Финеас, Финеас. По всей комнате портреты, до этого лишь притворявшиеся спящими или неподвижными, ожили. Фигуры в золоченых рамах зашевелились, их глаза, до того пустые, теперь с любопытством следили за происходящим. Из разных углов донеслись тихие шорохи и шепот, когда они начали занимать лучшие позиции для обзора, желая стать свидетелями неизбежного пробуждения. Но волшебник с бородкой-клинышком, Слизеринский наставник, по-прежнему сохранял невозмутимый вид глубоко спящего, лишь легкая, едва заметная усмешка тронула уголки его губ, выдавая его притворство. Раздражение, или скорее, игривое нетерпение начало распространяться среди остальных обитателей холстов. Некоторые из них, повысив голоса, стали присоединяться к призывам, их голоса сливались в нарастающий хор: — Финеас! Финеас! ФИНЕАС! — эхом разносилось по кабинету, становясь все громче и настойчивее. Продолжать притворство было уже невозможно без полной потери достоинства. Волшебник нарочито, с преувеличенной театральностью вздрогнул, словно только что вынырнув из глубокого сна, и медленно, но решительно распахнул свои острые, пронзительные глаза, в которых мгновенно вспыхнули раздражение и хитрость. Он окинул взглядом собравшихся, а затем с едва заметным вздохом перевел взгляд на Дамблдора. — Кто-то звал? — Надо, чтобы вы еще раз посетили свой другой портрет, Финеас, — спокойно, но с нескрываемой настойчивостью произнес Дамблдор, его голубые глаза за поблескивающими половинчатыми очками внимательно следили за капризным изображением. — У меня новое сообщение. — Посетить мой другой портрет? — Финеас, с притворным, театральным зевом, который, казалось, лишь подчеркивал его скуку, медленно обвел взглядом комнату, словно ища предлог. Он был одет в изумрудно-зеленые мантии Слизерина. — Ну, нет, Дамблдор, я сегодня ужасно устал. — Нарушение субординации, сэр! — взревел из соседнего портрета дородный, красноносый волшебник с пышными бакенбардами, сотрясая пудовым кулаком в воздухе. Его лицо покраснело от негодования. — Неисполнение приказа! Это неприемлемо! — Честь обязывает нас служить нынешнему главе Хогвартса! — добавил дряхлый волшебник, Армандо Диппет, предшественник Дамблдора, его седые усы подрагивали, а голос звучал слабо, но с неподдельной убежденностью. — Стыдно, Финеас! Ваше безразличие позорит наследие директоров! — Внушить ему, Дамблдор? — пронзительным голосом спросила остроглазая ведьма, чья строгая прическа и решительный взгляд говорили о готовности к действию. Она подняла необыкновенно толстую, почти массивную волшебную палочку, смахивавшую скорее на трость, чем на инструмент магии, и угрожающе помахала ею перед Финеасом. — Ну, хорошо, — с явной неохотой, но с некоторой опаской глядя на внушительную палочку ведьмы, согласился волшебник по имени Финеас. — Хотя вполне возможно, что он уже ликвидировал мой портрет так же, как разделался с большинством предков… Мой праправнук всегда был так склонен к… — Вы прекрасно знаете, что это не так, — фыркнула Адара, стоявшая чуть поодаль, её глаза сузились от нетерпения. — Вы передадите Сириусу, что Артур Уизли тяжело ранен и что его жена, дети, Гарри Поттер, а также его дети Сириуса прибудут к нему в дом. Вы поняли? — Голос Дамблдора стал тверже, в нем прозвучала стальная нотка, не допускающая дальнейших пререканий. — Артур Уизли ранен, жена, дети, Гарри Поттер и его дети остановятся у него, — скучающим голосом, словно повторяя неприятный урок, пробубнил Финеас, по-прежнему сохраняя видимость равнодушия, хотя его взгляд на мгновение стал более острым. — Да, да… хорошо. С этими словами он резко нырнул за раму своего портрета и скрылся из виду; в ту же секунду, деревянная дверь кабинета распахнулась. Профессор Макгонагалл, с лицом бледным и напряженным, ввела Фреда, Джорджа и Джинни, которые выглядели взъерошенными, ошарашенными и, казалось, все еще находились в ночной одежде. На их лицах читался неприкрытый испуг. — Гарри, что происходит? — с дрожью в голосе, полным непонимания и страха, спросила Джинни, уставившись на своего друга. — Профессор Макгонагалл говорит, ты видел, как ранили папу… — Ваш отец был ранен при выполнении задания для Ордена Феникса, — быстро, опередив Гарри, произнес Дамблдор, его голос звучал серьезно, но успокаивающе. — Его доставили в клинику магических недугов и травм — в больницу святого Мунго. Я отправляю вас в дом Сириуса, это ближе к больнице, чем «Нора». Там вы встретитесь с матерью. — Как мы доберемся туда? — спросил Фред, его голос звучал непривычно тонко, а обычно румяное лицо было бледным. — Летучим порохом? — Нет, — сказал Дамблдор спокойным, но твердым голосом. — Сейчас это небезопасно, за Сетью ведется неусыпная слежка. Министерство и особенно Амбридж держат ее под пристальным контролем. Вы отправитесь через портал. — Он указал на невыразительный, старый, щербатый чайник, покрытый слоем давней копоти и пыли, стоявший на углу его стола, словно забытый предмет обихода. — Мы ждем сообщения от Финеаса Найджелуса… Прежде чем отправить вас, я хочу убедиться, что путь свободен и безопасен. Посреди кабинета, словно из ниоткуда, на миг вспыхнуло ослепительно яркое, безмолвное пламя, такое чистое и мощное, что оно осветило каждую деталь комнаты, прежде чем исчезнуть без следа. От него осталось лишь одно золотое перо, медленно, почти торжественно опускавшееся на полированный пол. — Это предупреждение Фоукса, — сказал Дамблдор, поймав его на лету с точностью, не оставляющей сомнений в значении послания. В его глазах мелькнула легкая тревога. — Профессор Амбридж знает, что вас нет в спальнях… Минерва, идите и отвлеките ее — придумайте что угодно. С неожиданной для ее возраста стремительностью, плащ профессора Макгонагалл завихрился вокруг нее, когда она вихрем вылетела к двери. — Он сказал, что будет рад, — раздался скучающий, чуть надменный голос за спиной Дамблдора. Мгновенно волшебник Финеас Найджелус снова появился у себя в портрете, на фоне слизеринского знамени, его тонкие губы изогнулись в презрительной усмешке. — У моего праправнука всегда был странный вкус по части гостей. — Тогда подойдите сюда, — обратился Дамблдор к Гарри, Блэкам и всем Уизли, его голос стал более властным и не терпящим промедления. — Быстро, пока не появились провожатые. Они сгрудились возле его стола, образуя плотную, напряженную группу. — Вы все уже пользовались порталом? Они согласно кивнули, их глаза были прикованы к Дамблдору. Каждый протянул руку к закопченному чайнику, касаясь его холодного, шероховатого фарфора. — Хорошо, — Дамблдор глубоко вдохнул, и в этот момент его взгляд стал особенно проницательным. — На счет три: раз… два… Адара резко глянула на Дамблдора, и их взгляды встретились. Она уловила еле заметный, но недвусмысленный кивок. Сделав глубокий, решительный вздох, она тоже кивнула. — …три. Они ощутили резкий, выворачивающий наизнанку толчок в области живота, пол не просто ушел из-под ног — он исчез, растворился в небытии, руки намертво прилипли к холодному металлическому чайнику, ставшему их единственной точкой опоры в этом хаосе. Стукаясь друг о друга плечами, локтями, коленями, увлекаясь невидимой, но всепоглощающей силой портала, все семеро понеслись куда-то в ослепительном, головокружительном вихре красок и оглушительного шума, похожего на рев урагана. Посреди этого безумия, словно из ниоткуда, прорезал оглушительный вихрь резкий, пронзительный голос, полный древней, застарелой ненависти: — Прочь отсюда, отродье, предавшее свою кровь! Это правда, что ваш отец умирает? Наконец-то, одна сволочь меньше! — ВОН! — рявкнул другой голос, более низкий и властный, но не менее яростный, заглушая оскорбления. С едва слышным, но ощутимым хлопком, они приземлились на жесткие каменные плиты кухни в цокольном этаже дома двенадцать на площади Гриммо. Воздух здесь был тяжелым, влажным и прохладным. Единственными источниками света были тускло мерцающий камин, отбрасывающий причудливые тени на стены, и оплывшая свеча, чье дрожащее пламя едва разгоняло мрак. К двери в прихожую, издавая мерзкий писк, спешно убегал Кикимер; перед тем как скрыться в темноте коридора, он злобно оглянулся на них, его белесые глаза горели недобрым светом, и демонстративно поддернул свою и без того помятую набедренную повязку. А к ним уже спешил встревоженный Сириус, его лицо было бледным, а глаза — заспанными и полными беспокойства. Он был в пижаме, а за ним, кутаясь в тонкий халат, шла Эмилия, ее лицо выражало беспокойство. — Что случилось? Вы в порядке? — Он протянул руку и помог Адаре, которая еще шаталась от удара, а потом и Джинни встать с пола. Его голос был низким и напряженным. — Финеас Найджелус сказал, что Артур Уизли тяжело ранен. На бледных лицах Фреда и Джорджа отразилось такое же потрясение, как и у Сириуса. — Спроси у Гарри, — глухо сказал Фред, его обычно озорное лицо стало смертельно серьезным. — Да, и я хочу услышать, — подтвердил Джордж, его взгляд был прикован к Гарри. Близнецы и Джинни, чьи лица были измученными и растерянными, повернулись к нему, ожидая объяснений. Шаги Кикимера на лестнице окончательно стихли, оставляя после себя гнетущую тишину. — Это было… — заговорил Гарри, сбивчиво, пытаясь собрать мысли. Его голос был хриплым, а глаза — расширенными от пережитого ужаса. — У меня было… вроде… видение. Он рассказал все, что видел, каждое пугающее мгновение, каждое ужасное открытие, начиная с боли в шраме и заканчивая картиной раненого Артура Уизли, истекающего кровью. Когда Гарри закончил свой тяжелый рассказ, Фред, Джордж и Джинни продолжали молча смотреть на него, их лица были бледны, а в глазах застыл немой ужас. Фред повернулся к Сириусу. — Мама здесь? Сириус, чье лицо было напряжено и бледно, покачал головой, его взгляд был полон серьезности. — Она, может быть, еще ничего не знает. Важно было переправить вас сюда до того, как вмешается Амбридж. А сейчас, я думаю, Дамблдор позаботится о том, чтобы дать ей знать. — Нам надо сейчас же в больницу святого Мунго, — твердо сказала Джинни. Она оглянулась на близнецов, и легкий вздох разочарования вырвался из ее груди: оба еще стояли в пижамах, явно вырванные из сна. — Сириус, одолжишь нам плащи или что-нибудь? — Подождите, нельзя вам мчаться в больницу! — резко одернул он, делая шаг вперед, словно пытаясь загородить им путь. Его брови сошлись на переносице, выдавая глубокое беспокойство. — Нет, нам надо, и мы пойдем, — уперся Фред, его лицо побледнело, но глаза горели решимостью. — Это наш отец! — А как вы объясните, откуда узнали про несчастье, если больница даже жене еще не сообщила? — спокойно, но настойчиво спросила Эмилия. — Какая разница? — вскинулся Джордж, его голос был полоще, чем обычно, окрашенный отчаянием и нетерпением. Он сделал шаг к двери, готовый вырваться наружу. — Такая! — сердито ответил Сириус. — Мы не хотим привлекать внимание к тому, что у Гарри видения и он видит вещи, которые происходят за сотни километров! Вы представляете, какие выводы сделает из этого Министерство? Фред и Джордж смотрели на него так, как будто им плевать на любые выводы Министерства, их лица выражали лишь упрямую решимость попасть к отцу. Рон стоял рядом, совершенно бледный и молчаливый, казалось, что он вот-вот рухнет под тяжестью пережитого. Джинни, однако, быстро сообразила. — Нам мог кто-то другой сказать… — проговорила она, ее взгляд метался между Сириусом и братьями, пытаясь найти лазейку. — Не обязательно Гарри. — Кто, например? — прозвучал его голос как удар хлыста, обозлился Сириус, обводя взглядом бледные, потрясенные лица молодых Уизли. — Слушайте, — он понизил голос, но в нем слышалась сталь, — ваш отец пострадал, выполняя задание Ордена, обстоятельства и без того подозрительные — не хватало еще, чтобы дети узнали об этом через минуту после происшествия. Это может серьезно повредить Ордену… Лицо Фреда исказилось от ярости и боли, вены на шее вздулись. — Плевать нам на ваш дурацкий Орден! — выкрикнул Фред, его голос сорвался на хрип. — Наш отец умирает — о чем мы тут говорим! — заорал Джордж, его лицо было таким же красным и искаженным от горя. — Ваш отец знал, на что идет, и он не поблагодарит вас, если вы навредите Ордену! — с таким же жаром ответил Сириус, его голос горел праведным гневом и отчаянием. — Вот как обстоит дело… вот почему вы не в Ордене… вы не понимаете… есть дело, ради которого стоит умереть. — Тебе легко говорить, тут сидя! — взревел Фред, его голос надломился, пальцы дрожали, указывая на Сириуса. Обвинение прозвучало особенно жестоко, ибо никто из присутствующих не знал, скольких страданий стоили слова Сириусу. — Не вижу, чтоб ты рисковал своей шкурой! — Фред! — воскликнула Адара, ее голос прозвучал резко, как пощечина, и она порывисто шагнула вперед, понимая, насколько глубоко слова Фреда ранили Сириуса. Все краски разом покинули лицо Сириуса, и прежде бледное, оно стало пепельным. Его глаза, обычно полные живого огня, потемнели, в них отразилась невыносимая боль и старые шрамы. На мгновение казалось, что он вот-вот сорвется, его тело напряглось, готовое к атаке или к побегу от невыносимой несправедливости. Но затем, с невероятным усилием воли, он заставил себя расслабиться, глубоко вдохнув. Голос, когда он заговорил, был почти шепотом, но его спокойствие было куда страшнее любого крика, словно он говорил из самого дна отчаяния. — Я знаю, это тяжело, — прошептал Сириус, в его глазах мелькнула глубокая усталость, — но сейчас мы должны вести себя так, как будто нам еще ничего не известно. Должны сидеть тихо — по крайней мере пока нет известий от вашей матери. — Он опустился на диван. Фреда и Джорджа это ничуть не успокоило. Джинни, словно подкошенная, подошла к ближайшему креслу. Ее плечи поникли, а ноги едва держали. Она тяжело опустилась в мягкую обивку, обхватив себя руками, словно пытаясь удержать ускользающее спокойствие. Близнецы еще целую мучительную минуту жгли глазами Сириуса, будто пытаясь прожечь в нем ответы на все свои ужасные вопросы. Их взгляды были полны немой укоризны и отчаяния. Но потом, словно невидимая сила притянула их, они, скрипя зубами, уселись по бокам от Джинни, придвинувшись к ней вплотную. — Ну, хорошо, — с явным, хотя и едва ощутимым, облегчением сказал Сириус. Его голос, до этого напряженный, стал чуть мягче. Он попытался выдавить из себя подобие улыбки. — Давайте… давайте теперь выпьем, пока ждем. Акцио, сливочное пиво! С этими словами он поднял волшебную палочку. Едва слышный шепот заклинания сорвался с его губ, и тотчас из глубины кладовой, словно по волшебству, вылетели полдюжины запотевших бутылок с янтарной жидкостью. Они, издавая легкое позвякивание, плавно проскользнули по воздуху и, мягко приземлившись, аккуратно остановились — по одной перед каждым присутствующим. Пили молча, жадно, словно пытаясь заглушить ею гнетущую тишину, что окутала комнату. Только потрескивали поленья в ярко пылающем камине, отбрасывая причудливые тени на лица, и изредка глухо стукала по столу поставленная бутылка, нарушая тягостное безмолвие. Внезапно, без предупреждения, воздух в кухне взорвался яркой вспышкой пламени. Все разом вскрикнули, вскидывая головы, и в этот же миг на покрытый крошками стол шлепнулся, разворачиваясь, свиток старого, пожелтевшего пергамента. Едва он коснулся поверхности, как над ним, словно по волшебству, медленно и грациозно опустилось одно-единственное перо, отливающее чистым золотом — безошибочно узнаваемое, словно оброненное самой звездой, перо из хвоста феникса. — Фоукс! — вырвалось у Сириуса хриплым, полным облегчения и одновременно тревоги голосом. Он мгновенно, словно хищник, схватил пергамент, его глаза пробежали по строчкам. — Почерк не Дамблдора, — пробормотал он, затем, подняв взгляд на Уизли, добавил с новой ноткой напряжения, — Это, наверное, от вашей матери. Держи. — Не дав Джорджу опомниться, он почти толкнул ему в руки свиток, его лицо было серьезным и озабоченным. Джордж, чье сердце бешено колотилось в груди, поспешно развернул пергамент, и его взгляд скользнул по знакомым, хоть и слегка неровным буквам. Глубоко вдохнув, он начал читать вслух, его голос дрожал, но старался держаться твердо: — «Отец еще жив. Я отправляюсь в больницу. Оставайтесь на месте. Как только смогу, извещу вас. Мама», — дочитал Джордж, и последние слова повисли в тяжелом воздухе кухни. Он медленно обвел взглядом замерших вокруг стола родных и друзей. Его лицо было бледным, а глаза — широко распахнуты от неопределенности. — Еще жив… — повторил он, словно пробуя слова на вкус, его голос был низким и хриплым, наполненным недоверием и едва сдерживаемым ужасом. — Это надо понимать так, что… — Он не смог закончить, слова застряли где-то глубоко в горле. В этом незавершенном предложении была заключена вся их коллективная агония. И не было нужды договаривать до конца. Для всех эта фраза из письма прозвучала как приговор, как подтверждение самого страшного подозрения: мистер Уизли стоял одной ногой в могиле, его жизнь висела на волоске. Рон, по-прежнему мертвенно-бледный, словно вся кровь отхлынула от его лица, смотрел на мятый пергамент не отрываясь, его взгляд был прикован к строчкам, будто он ожидал, что письмо само заговорит и произнесет слова утешения, которых так не хватало. Фред, его обычно озорное лицо исказилось от боли, резко выхватил пергамент у Джорджа и жадно прочел его про себя, а затем поднял на Гарри взгляд, полный такой глубокой и беспомощной тоски, что Гарри почувствовал, как по его коже пробежали мурашки. Рука Гарри, державшая тяжелую стеклянную бутылку, внезапно затряслась неудержимой дрожью. Он сжал ее покрепче, почти до боли, пытаясь унять предательское дрожание, но чувство беспомощности лишь нарастало. Казалось, никогда еще ночь не тянулась так мучительно, так невыносимо долго. Каждый удар часов на стене отдавался тяжелым эхом в их сознании, отмеряя минуты, наполненные тревожным ожиданием. В какой-то момент Сириус, чей голос звучал утомленно и без особой убежденности, словно он сам не верил в свои слова, предложил всем лечь спать. Но отвращение и неприкрытая боль, отразившиеся на лицах Уизли, были достаточно ясным и недвусмысленным ответом. Мысль о сне, когда их отец мог умирать, казалась кощунственной. Они сидели за столом, погруженные в тяжелое, давящее молчание, лишь изредка прерываемое чьим-то глубоким вздохом. Их взгляды были прикованы к мерцающему фитильку свечи, который все ниже и ниже опускался над лужицей расплавленного воска, словно отмеряя уходящие мгновения надежды. Время от времени кто-то из них машинально подносил к пересохшим губам горлышко бутылки, делая маленький глоток, чтобы хоть на миг притупить остроту ожидания. Изредка кто-то нарушал тишину робким вопросом о времени, или вслух, скорее для себя, чем для других, гадал, что именно сейчас происходит в больнице Святого Мунго. Или же, пытаясь придать силы не только окружающим, но и себе, пытался успокоить, повторяя, что если бы были действительно плохие новости, они бы знали — миссис Уизли давно уже там. Фред задремал, свесив голову на плечо, его обычно живое лицо было измученным и бледным в тусклом свете кухни. Он не спал по-настоящему, лишь провалился в тяжелую дремоту, его дыхание было неровным и прерывистым. Джинни калачиком свернулась в глубоком кресле у камина, такая маленькая и хрупкая. Ее тонкие руки были обхватывали колени, но глаза были широко открыты, неподвижно устремлены в никуда. Рон сидел скукожившись, опустив лицо на ладони, совершенно спрятав его. Спал он или просто прятал свои эмоции, понять было невозможно; его массивная фигура казалась вдруг такой беззащитной. Гарри и Блэки, молчаливые, непрошеные свидетели семейного горя, время от времени обменивались тревожными, понимающими взглядами, чувствуя себя неуютно в этой удушающей тишине, но не в силах уйти. Они ждали. Ждали, казалось, целую вечность, пока каждая секунда тянулась, растворяясь в вязкой, давящей тишине. Только мерное тиканье старых часов на стене и редкие потрескивания поленьев в камине нарушали гробовое молчание, отсчитывая минуты их мучительного ожидания. В десять минут шестого, когда напряжение достигло своего пика и воздух, казалось, стал осязаемым от безысходности, дверь кухни с легким скрипом распахнулась. На пороге стояла миссис Уизли. Она была смертельно бледна, ее обычно румяные щеки были посеревшими, а глаза запавшими от усталости и переживаний. Но когда все как один повернулись к ней, а Гарри, Фред и Рон инстинктивно привстали со своих мест, она слабо, почти неуловимо улыбнулась, и в этой улыбке промелькнул первый проблеск надежды. — Он поправится, — произнесла она усталым, но удивительно твердым голосом, и эти слова обрушились на них, словно самый желанный ливень после долгой засухи. — Попозже пойдем навестить его, как только он немного отдохнет. Сейчас с ним сидит Билл, он взял выходной и утром не пойдет на работу. Как только слова вырвались из ее уст, Фред обессиленно рухнул обратно в кресло, закрыв лицо руками и заглушая подавленный всхлип, который мог быть и смехом, и слезами облегчения. Джордж, который до сих пор сидел чуть в тени, и Джинни мгновенно вскочили и бросились к матери, крепко обняв ее, словно пытаясь убедиться, что она настоящая, и что эта кошмарная ночь действительно закончилась. Рон, до этого неподвижный, неуверенно, прерывисто засмеялся, выдавая из себя короткий, надрывный звук. В следующий миг он схватил стоявшую рядом бутылку и разом, одним махом, жадно опорожнил ее до дна. — Завтрак! — весело и громко объявил Сириус, с растрепанными после сна черными волосами и ослепительной улыбкой, словно яркий луч солнца ворвался в наступающее утро. Он резко вскочил на ноги, так что стул едва не опрокинулся, и его глаза с любопытством обшаривали кухню. — Где этот проклятый эльф? Куда делся Кикимер? Но Кикимера, как по волшебству, словно испарился. Ни скрипа, ни шороха, ни привычного ворчания. В просторной кухне стояла непривычная тишина. — Ладно, без тебя обойдемся, старый ворчун, — Сириус пожал плечами, ничуть не расстроившись. С энтузиазмом он окинул взглядом многочисленных обитателей кухни, быстро пересчитав гостей. — Итак, завтрак на… десятерых. Значит так яичница, бекон, чай, тосты и, пожалуй, джем! Не дожидаясь приглашения, Эмилия, Адара и Алиот, а следом за ними и Гарри кинулись помогать у плиты. Каждый стремился найти себе дело — схватить сковородку, достать кружки, найти хлеб. Они не хотели сидеть сложа руки и уж тем более смущать Уизли, которым и без того было тяжело. Но едва Гарри вынул стопку белоснежных тарелок из старинного дубового буфета, как миссис Уизли, словно по наитию, шагнула к нему. С нежной, но решительной силой она мягко отняла у него посуду и тут же заключила в крепкие объятия. — Не представляю, что было бы, если бы не ты, Гарри, — прошептала она, ее голос дрожал от пережитых потрясений, а глаза были полны слез благодарности. — Не знаю, через сколько часов его нашли бы, — быть может, слишком поздно. Он жив… жив благодаря тебе, Гарри. Дамблдор уже позаботился, сочинил правдоподобную историю для объяснения, почему Артур оказался там… Но ты даже представить не можешь, какие нас ждали бы неприятности… вспомни беднягу Стерджиса. — В ее словах сквозила боль недавнего страха и глубокая признательность. Гарри, совершенно смущенный и покрасневший до кончиков ушей, мучительно было выслушивать эти искренние, но такие тяжелые для него слова благодарности. К счастью, миссис Уизли, наконец, отпустила его и, вытерев глаза, повернулась к Сириусу и Эмилии, чтобы выразить им свою глубокую признательность за то, что они приютили всех детей на ночь. Сириус, сияя, с готовностью ответил, что он более чем рад был оказаться полезным. Его глаза светились искренним желанием помочь, и он выразил надежду, что Уизли останутся жить у него, пока мистер Уизли будет находиться в больнице. Это была не просто вежливость, а истинное приглашение. — Сириус, я так тебе признательна… — голос миссис Уизли снова дрогнул. — Мы… мы хотели бы тут побыть… Тут так близко к больнице Святого Мунго… Это было бы так удобно… Значит, наверно, останемся и на Рождество, если вы не против? — Она смотрела на него с робкой, но молящей улыбкой. — Чем больше нас, тем веселее! — воскликнул Сириус, и его лицо озарила широкая, неподдельная улыбка. Он был так искренне, так по-настоящему обрадован этому предложению, словно это был лучший рождественский подарок, что миссис Уизли, глядя на него, не могла не просиять в ответ, чувствуя себя мгновенно утешенной и принятой. Она тут же, словно привычным движением, надела фартук и с хозяйственной хваткой занялась организацией завтрака, умело руководя помощниками. — Сириус, — тихо, почти одними губами сказал Гарри, не в силах терпеть эту неопределенность дальше. — Можно тебя на два слова? Прямо сейчас. — Он взглянул на своего крестного, и в его глазах читалась необычайная, неотложная серьезность. Адара с любопытством глянула на отца и Гарри выходящих из кухни, но быстро обернулась к Миссис Уизли.

***

Когда Гарри с Гермионой вошли в комнату, дверь спальни распахнулась, и они застали Алиота, Адару, Рона, Катарину и Джинни, сидящих на их с Роном кроватях. В воздухе висела тишина, наполненная напряжением и скрытым ожиданием. Гарри, сутулясь, прошел вглубь комнаты, а Гермиона, с решительным видом, сбросила на пол свой увесистый рюкзак. — Я приехала на автобусе «Ночной рыцарь», — беззаботно сообщила Гермиона, пока расстегивала плотную дорожную куртку. — Дамблдор еще вчера утром сказал мне, что случилось, но пришлось дождаться официального окончания семестра. Амбридж и так вся позеленела от того, что вы улизнули у нее из-под носа. Правда, Дамблдор ей объяснил, что мистер Уизли в больнице святого Мунго и он дал вам разрешение навестить его. Так что… Она присела рядом с Джинни, и теперь на Гарри устремились шесть пар глаз. Их взгляды были полны сдержанного беспокойства. — Как ты себя чувствуешь? — спросила Гермиона, ее голос был мягким, но настойчивым. — Прекрасно, — сухо ответил Гарри, опустив взгляд на собственные ботинки, которые казались ему в этот момент куда интереснее лиц друзей. В его голосе сквозила резкость, словно он отрезал все попытки к разговору. — Только не ври. Ребята говорят, что ты от всех прячешься с тех пор, как вернулись из больницы. — Говорят? Да? — сказал Гарри, сердито обводя взглядом собравшихся. В его голосе сквозила досада. Рон рассматривал свои ботинки, стараясь не смотреть ни на кого, Адара и Алиот фыркнули, с трудом скрывая усмешку, Катарина нахмурилась, выражая явное неодобрение, а Джинни нисколько не смутилась. — Да, прячешься, — сказала она. — И смотреть ни на кого не хочешь. — Это вы не хотите на меня смотреть! — Может, вы друг на друга по очереди смотрите, просто не совпадаете по времени? — предположила Гермиона с легким прищуром, причем уголки рта у нее слегка приподнялись, выдавая едва заметную усмешку. — Очень остроумно, — огрызнулся Гарри и отвернулся к окну, резко переведя взгляд. — Ах, как приятно чувствовать себя непонятым, — съязвила Гермиона с ноткой яда в голосе. — Знаешь, они мне сказали, что вы вчера подслушали через свои Удлинители ушей, как все тут волновались… — Да ну? — Гарри, сунув руки глубоко в карманы мантии, с упорством глядел на густой снегопад за окном. — Все обо мне говорили? Ничего, я привыкаю. — Мы с тобой хотели поговорить, — мягко, но настойчиво сказала Ада, сделав небольшой шаг навстречу. — Но ты все время от нас прячешься… - добавила Джинни. — А я не хочу, чтоб со мной говорили, — резко прервал ее Гарри, все больше и больше раздражаясь от их настойчивости, его голос стал выше. — Ну, это глупо с твоей стороны, Гарри, — сказала Джинни с неожиданной твердостью, ее взгляд был прямым и безжалостным. — Из всех твоих знакомых только я одна знаю, каково это, когда ты одержим Сам-Знаешь-Кем, и могу тебе рассказать. Гарри на секунду застыл на полуслове, ошеломленный этими словами. Словно ледяная вода окатила его. — Я забыл… — Поздравляю, — холодно откликнулась Джинни, ее голос был лишен всякой теплоты. — Прости, — сказал Гарри и правда почувствовал стыд, его щеки слегка покраснели. — Так ты думаешь… думаешь, и я одержим? — А ты можешь вспомнить все, что делал? — деловито, почти по-врачебному спросила Джинни, ее тон не допускал возражений. — Были ли у тебя такие провалы в сознании, когда ты не знаешь, чем занимался? Гарри стал мучительно припоминать, напрягая память. — Нет. — Тогда Сам-Знаешь-Кто не завладел тобой, — твердо сказала Джинни, и в ее голосе прозвучала такая уверенность, что Гарри невольно ей поверил. — Когда это было со мной, у меня вылетало из памяти то, что я делала в предыдущие часы. Окажусь где-то и сама не знаю, как сюда попала. Гарри, хоть и боялся ей поверить, но на душе у него все-таки стало легче, словно с плеч упал тяжелый груз. — А как же этот сон? С твоим папой и змеей? Гарри, его голос дрожал от недоверия. — В этот раз было не так. Я был внутри змеи. Как будто сам был змеей… А вдруг это Волан-де-Морт перенес меня в Лондон, прямо из Хогвартса? — Когда-нибудь, Гарри, — с большим раздражением, переходящим в почти отчаянный вздох, сказала Гермиона, нетерпеливо притопнув ногой, — ты все-таки прочтешь «Историю Хогвартса», и, может быть, она, наконец, напомнит тебе, что с территории Хогвартса нельзя трансгрессировать. Это фундаментальное правило, Гарри! Даже Волан-де-Морт не в силах заставить тебя вылететь из спальни. — Ты не покидал своей постели, понял? — твердо, с ноткой усталости, но и убеждения, сказал Рон, скрестив руки на груди. — Ты вертелся во сне не меньше минуты, пока мы тебя будили, — добавил Алиот. — Буквально трясли тебя за плечи. Гарри снова заходил по комнате, но теперь его шаги были менее отрывистыми, а плечи казались чуть менее напряженными. То, что они говорили, было не только утешительно, но и звучало здраво, как глоток свежего воздуха после удушающего кошмара. Напряжение, сжимавшее его грудь, медленно начинало ослабевать. «Все-таки я не оружие», — подумал он, почувствовав внезапное, ошеломляющее облегчение, которое едва не свалило его с ног. Эта мысль была спасательным кругом в бурном море его страхов, и он цеплялся за нее изо всех сил. — Но ведь вас приставили следить за мной, — вдруг сказал Гарри, остановившись как вкопанный и резко обернувшись, его взгляд скользнул по лицам Блэков и Люпин, которые до этого молча наблюдали за ним. В его голосе прозвучало новое, едва зародившееся подозрение. — Не правда, — нахмурилась Адара, ее губы сжались в тонкую линию. — Мы получали приказ следить за Амбридж, а не за тобой, — лениво зевнул Алиот, отводя взгляд — Ее перемещения, ее встречи… Гарри удивлённо глянул на него, его брови поползли вверх, а в глазах читалось искреннее недоумение. Это было последнее, чего он ожидал услышать.

***

Рождественское утро едва только забрезжило, наполняя комнату мягким, рассеянным светом, когда Адара Блэк проснулась. Первые лучи солнца робко пробивались сквозь легкие занавески, обещая волшебный день. Девушка медленно, будто не желая расставаться с остатками чудесного сна, выбралась из-под пушистого одеяла. Ее взгляд невольно скользнул к кровати, где на своей любимой подушке, свернувшись уютным белым комочком, мирно дремала ее пушистая кошечка Луна. Наблюдая за спящей красавицей, Адара с нежностью погладила Луну за ушком, и кошечка довольно замурлыкала, потягиваясь. Улыбнувшись, Адара встала и подошла к столу, который буквально ломился от ярких, праздничных свертков и коробок. Это была настоящая гора подарков, перевязанных блестящими лентами и манящих своим содержимым. Взяв самый интригующий сверток, лежавший сверху, она внимательно прочла надпись на бирке: «От папы». Сердце Адары радостно екнуло. С нетерпением, но аккуратно, чтобы не повредить обертку, она вскрыла упаковку. Внутри оказался потрясающе красивый кулон из серебра в виде изящной совы. Ее тонкие, искусно выгравированные перья были словно живыми, а глаза, инкрустированные крошечными черными камешками, казалось, мерцали, излучая мудрость и древнее волшебство. Кулон висел на тонкой серебряной цепочке. Подойдя к старому, тяжелому зеркалу в резной раме, Адара надела его. Серебряная сова идеально легла на ключицах, и девушка долго стояла, любуясь им. Вернувшись к столу, Адара с удвоенным энтузиазмом принялась за остальные подарки. От бабушки ей досталось элегантное вечернее платье насыщенного голубого оттенка и туфли на головокружительном каблуке, которые идеально дополняли наряд. Дедушка подарил ей тяжелый, но изящный серебряный браслет, усыпанный глубокими, мерцающими гранями рубинами. От мамы новенькая гитара, на которую Адара давно заглядывалась в витрине музыкального магазина. Брат преподнес целый набор из десяти флакончиков ее любимых духов. От четы Уизли, как и следовало ожидать, Адара получила яркий, теплый, свитер ручной вязки, пахнущий домашним уютом, с аккуратно вышитой большой буквой «А» на груди, а также целую коробку разнообразных сладостей. Гермиона подарила нужный планировщик домашних заданий, украшенный милыми узорами. Гарри преподнес набор высококачественных акварельных карандашей, которые были ее заветным желанием. А от Рона блокнот. Адара не могла сдержать довольной улыбки. Подарки были явно выбраны по наводке Алиота. От крестных, Александры и Римуса, она получила изящную, кожаную сумку известного магловского бренда, о которой она давно мечтала — ее дыхание на мгновение перехватило от восторга. А от Катарины Адара получила три толстые книжки русских авторов в красивейшем, роскошном переплете, с золотым тиснением и иллюстрациями, которые она так хотела прочесть. Адара стояла восхищенно глядя на подарки, и ее губы растянулись в широкой, искренней улыбке. Внезапно ее взгляд упал на кровать, где, гордо восседая сидела ее любимица Луна, с мышью в зубах. Адара не могла сдержать смеха, который наполнил комнату. — Для тебя у меня тоже кое-что есть, красавица, — проворковала она, ласково глядя на пушистую кошку. Девушка подошла к просторному шкафу и достала оттуда что-то объемное и белоснежное — огромную, невероятно мягкую и пушистую лежанку, сделанную словно из облаков. Вернувшись к кровати, она аккуратно забрала мышь у Луны, которая с любопытством наблюдала за происходящим, и бережно расправила новую лежанку прямо посередине кровати. Кошечка сначала осторожно обнюхала обновку, обойдя ее со всех сторон, внимательно изучая каждый шов и ворсинку, а потом, словно приняв невидимое решение, забралась в нее и блаженно свернулась клубочком, утонув в мягких объятиях своей новой собственности. Ближе к обеду, когда ласковый зимний свет, пробиваясь сквозь высокие окна, заливал теплым сиянием привычные комнаты Гриммо, Адара была готова. Ее образ был безупречен: новенький светло-бежевый велюровый костюм, приятный на ощупь и элегантный по крою, идеально сидел на фигуре. Дополняло образ новенькое с иголочки бежевое пальто, словно созданное специально для нее. Покрутившись у зеркала несколько минут, Адара покинула площадь Гриммо. Брат и мама предпочли остаться в штабе, однако Аде очень хотелось навестить бабушку и дедушку. Переместившись с помощью портала на заснеженную опушку леса, она огляделась. Холодный, чистый воздух наполнил легкие, а тишина леса, прерываемая лишь легким хрустом снега под ногами, окутывала ее. Не заметив никого подозрительного — ни шепота теней, ни отзвуков шагов — она достала из сумки небольшой, но искусно выкованный кинжал. Его серебряное лезвие поблескивало в рассеянном свете. Проводя лезвием по ладони, она слегка поморщилась — укол был острым, но привычным. Окропив несколько капель своей крови на искрящийся снег, она обтерла кинжал о свой белоснежный платок, наблюдая, как алые пятна мгновенно впитываются в снег, а затем и вовсе исчезают. Адара с замиранием сердца наблюдала, как перед ней, словно сотканные из воздуха и света, постепенно материализуются величественные кованые ворота дворца, украшенные витиеватыми гербами рода Даймонт. Ступив на их территорию, она сразу же приложила палочку к ранке, и легкое зеленоватое свечение окутало ее руку. Боль мгновенно отступила, кожа затянулась, не оставив ни шрама, ни следа от ритуала. Удовлетворенно кивнув, она прошла вперед, вглубь поместья. Величие родового замка Даймонт было поистине завораживающим. Огромный, почти невероятный по своим масштабам, возвышающийся над окрестными лесами и полями, он ничуть не уступал Хогвартсу в своих исполинских размерах, заставляя любого, кто впервые его видел, замирать в благоговейном трепете. Замок был выстроен из ослепительно белого мрамора, который даже в самый пасмурный день сиял, словно подсвеченный изнутри невидимым магическим светом. Гигантская территория вокруг замка представляла собой настоящий ландшафтный шедевр — с безупречно ухоженными террасными садами, где каждый куст и цветок был на своем месте, с застывшими фонтанами, чьи водные струи замерли в изящных, почти скульптурных формах, с хитроумными лабиринтами из вечнозеленых кустарников, хранящими множество секретов, и величественными статуями античных богов и мифических существ, покрытыми тонким слоем инея. Все здесь дышало древностью, мощью и незыблемым благородством, каждый камень шептал истории давно минувших веков. — Бабушка! — воскликнула Адара, нетерпеливо забегая в просторную, богато украшенную столовую и бросаясь в теплые объятия женщины, которая стояла у огромного камина, где весело потрескивали поленья. — Милая моя, — нежно обнимая внучку, прошептала Мелания. От нее пахло свежеиспеченным хлебом и лавандой — запахами, которые Адара так любила. И чуть отстранившись, она с привычной внимательностью осмотрела наряд внучки. — Новое пальто? — ее голос прозвучал мягко и тепло, а на лице расцвела широкая улыбка, пока она с любопытством рассматривала внучку, оценивая каждую деталь. Девушка, чуть приподняв плечи в элегантной обновке, не смогла сдержать довольной ухмылки. — Да, — игриво подмигнув, сказала она. — Вчера немного прогулялись с мамой по магазинам. — Тебе очень идёт, Адара, — мягко, но веско ответил Леопольд Даймонт, чей голос всегда звучал как бархат, обволакивая теплом. Адара обернулась и увидела дедушку. Улыбнувшись, девушка обняла его крепко-крепко, словно боясь отпустить. — Насколько я помню, ты хотела провести день на Гриммо? Что изменило твои планы, милая? — Я соскучилась по вам. И по замку, — призналась Адара, присаживаясь рядом с бабушкой за большой стол, на котором уже стояли чайник и тарелка с кексами. В воздухе витал аромат домашнего уюта. — Я очень рад, что ты здесь, солнце мое. — улыбнулся Леопольд, его глаза, обычно строгие, светились неподдельной нежностью. Лорд Даймонт безумно любил свою единственную дочь, но и свою внучку он любил возможно даже больше. — А почему Алиот не с тобой? — поинтересовалась Мелания, наливая внучке чай. — Он навестит вас завтра, насколько я поняла, он хочет посетить больницу святого Мунго вместе с Уизли и остальными. — Как там Эмилия? — с тревогой спрашивает Мелания. — Все хорошо, мама хотела бы, чтобы вы отпраздновали с нами Рождество, — тихо, с едва скрываемой надеждой, сказала Адара, глядя на дедушку. В ее больших глазах, словно два озерца, мерцала невысказанная мольба, давно лелеемая ею мечта об уютном семейном вечере. Леопольд задумчиво кивнул, его взгляд стал рассеянным. Он медленно поглаживал свою ухоженную, но уже седеющую бороду, привычным жестом, когда ему нужно было принять трудное решение или собраться с мыслями. — Возможно, мы присоединимся к ужину, милая. Мы подумаем над этим, — произнес он осторожно, его голос звучал мягко, но в нем слышалась уклончивость, которую Адара, к своему сожалению, слишком хорошо знала. Это был вежливый, но ощутимый отказ, обернутый в заботу. Надежда в глазах Адары погасла, словно внезапно погасшая свеча. Она лишь коротко, почти незаметно кивнула, сжав губы, и резко встала из-за стола. — Я хочу пройтись, — произнесла она дрогнувшим голосом, почти не глядя на них, и направилась к выходу из столовой, словно спасаясь от чего-то, что давило на ее грудь. — Иди, милая, — кивнула Мелания, провожая внучку взглядом, полным понимания и легкой грусти. Когда Адара вышла, женщина тихо произнесла, обращаясь к мужу: — Что же тревожит ее хрупкую душу… — Пойду-ка поговорю с ней, — вдруг решительно сказал Леопольд, словно очнувшись от наваждения. Он почувствовал внезапный укол вины и обязанность исправить ситуацию, смягчить удар. Он нашёл Адару на большом балконе, где царил прохладный воздух и уединение. Она сидела на старинных деревянных качелях, плавно покачиваясь, ее силуэт был печален и задумчив. Он осторожно присел рядом, качели тихонько скрипнули под его весом, нарушая тишину. Леопольд ждал, чувствуя тяжесть ее молчания. — Что же тебя огорчило, птенчик? — ласково спросил он, его голос был полон нежности и заботы. Это привычное прозвище, которым он называл ее с самого детства, всегда приносило ей утешение и напоминало о безусловной дедушкиной любви. Она подняла на него взгляд, полный невысказанной печали, и на ее губах появилась легкая, чуть грустная улыбка, словно она пыталась сдержать подступающие эмоции. Адара пожимает плечами, этот жест был полон беспомощности, словно не в силах выразить свои чувства словами, и укутывается плотнее в мягкий плед, сотканный, кажется, из самого тепла и уюта, прижимаясь к дедушке, ища в его широком, надежном присутствии защиту от волной нахлынувшей печали, что грозила поглотить ее. Леопольд нежно поглаживал ее по волосам. — Я так скучаю по нашим вечерам в гостиной, — прошептала Адара, голос ее слегка дрогнул. — Нет, я очень рада, что отец теперь с нами и мама наконец-то счастлива… это действительно здорово… но… — она запнулась, не в силах подобрать слова, и крупная, горячая слеза медленно скатилась по ее щеке, оставляя влажный след. — Мне нравится учеба в Хогвартсе, несмотря на Амбридж, которая не дает нам покоя… Просто… слишком много всего нового. Новые знакомства, новые правила, новые ожидания… — отрывочно говорила девушка, взгляд ее был устремлен в танцующие языки пламени. — Все совсем по-другому. Леопольд почувствовал, как ее хрупкое тело дрожит под пледом. Он осторожно взял ее руку и сжал в своей. — Милая, — начал он мягко, его голос был полон нежности, — ты всегда можешь вернуться сюда. Жить в поместье. Тебе не обязательно оставаться там, если это делает тебя несчастной. Адара подняла на него глаза, полные сомнения и вины. — А как же мама? И Алиот? — вздохнула она, словно эти слова давили на нее невыносимым грузом. — Я же не могу просто так уехать. — Твоя мама все поймёт, птенчик, — Леопольд аккуратно убрал прядку с ее лица, заправив ее за ушко. Его прикосновение было легким и успокаивающим. — В твоем возрасте все кажется очень сложным, каждый выбор, каждое чувство ощущается как конец света. Ты еще совсем ничего не знаешь. И в твоей жизни может быть много разных чувств и переживаний. Любовь, счастье, горе, предательство… Все это неотменно будет следовать за тобой. — И я должна быть сильной в любых обстоятельствах, — вздохнула она, словно повторяя заученную, но неподъемную истину. — Глупость, — вдруг сказал Леопольд, его голос стал чуть тверже, но по-прежнему оставался нежным. Он посмотрел ей прямо в глаза. — Птенчик, ты должна быть собой. Ты можешь кричать и плакать, если тебе грустно, или танцевать, когда тебе радостно. Ты можешь позволить себе чувствовать всё, что приходит. Любить меньше тебя никто не станет от этого. Наоборот, только так ты по-настоящему живешь. Адара глубоко, облегченно вздохнула, словно с плеч упал невидимый груз. Слова дедушки были как целительный бальзам. — Спасибо тебе, — прошептала она, прижимаясь к нему еще крепче и обнимая мужчину, словно стараясь вобрать в себя всю его мудрость и тепло. — Не за что, милая, — сказал он, поглаживая ее по макушке и чувствуя, как напряжение медленно покидает ее тело. — Если тебе так хочется, то мы обязательно придём к ужину на Гриммо с бабушкой. Глаза Адары вспыхнули надеждой. — Правда? — ее голос вдруг наполнился детской радостью. — Конечно, — улыбнулся Леопольд, и в его глазах читалась безграничная любовь. — Мы всегда рядом, когда тебе это нужно.

***

Ужин проходил в по-настоящему прекрасной, непередаваемо теплой и живой атмосфере. Каждое блюдо, любовно приготовленное, источало манящие ароматы, а мягкий свет свечей и потрескивание дров в камине добавляли уюта, обволакивая всех невидимым, но ощутимым теплом. Аромат свежей выпечки и приправленного жаркого витал в воздухе, смешиваясь со звонким смехом и оживленным гомоном. Все шутили, обменивались забавными историями и искренне веселились, забыв о заботах и мирской суете, погрузившись в момент безмятежного счастья. Даже Леопольд, обычно державшийся с властным достоинством, с его обычно царственной осанкой и нерушимым спокойствием, заметно расслабился. Его обычно строгие черты смягчились, углы губ чуть приподнялись в легкой улыбке, а в глазах читалось глубокое удовлетворение. Это был не просто вечер, это был пир для его души. Он с удовольствием наблюдал за Сириусом и Эмилией, влюбленными и счастливыми, словно два неразлучных лебедя, а затем его взгляд скользнул к внукам, которые беззаботно смеялись, и на лице появилась нежная улыбка. Это был момент абсолютного семейного счастья, которое он ценил превыше всего в этом порой неспокойном мире. Однако к концу вечера, когда шум и веселье в доме немного стихли, Адара, чувствуя себя совершенно измождённой, медленно вышла из кухни, где ещё недавно кипела жизнь. Её плечи были немного опущены, а движения стали не такими лёгкими, как в начале вечера. Этот едва уловимый признак усталости невольно заметил Сириус, бросив на неё быстрый, беспокойный взгляд. — Скоро вернусь, — сказал Блэк, его взгляд всё ещё задержался на исчезающей фигуре Адары. Он нежно поцеловал Эмилию в мягкую макушку, прежде чем самому отправиться на поиски дочки. Адару он нашёл в гостиной, которая после шумного застолья погрузилась в приятную тишину. Она стояла у большого окна. Её тонкий, изящный силуэт был мягко подсвечен золотистым, призрачным сиянием уличных фонарей, бросающих длинные, танцующие тени по комнате. — Все в порядке? — спрашивает Сириус, обнимая ее за плечи, чувствуя, как она чуть напрягается под его прикосновением. — Да, отлично, — улыбнулась девушка, стараясь придать своему голосу легкость. — хороший вечер получился. Мужчина кивнул, его взгляд был полон понимания. — Алиот сказал, что тебе нравится какой-то Слизеринец. — Не важно, — сказала Адара, — ничего серьёзного, никаких чувств. — вздохнула девушка, в ее голосе прозвучала нотка затаенной грусти, почти неуловимая. Ее взгляд скользнул к окну, за которым медленно, но верно разгоралась настоящая зимняя сказка. Крупные хлопья снега, словно бесшумные белые мотыльки, кружились в воздухе, постепенно укрывая площадь пушистым одеялом. — Порой парни очень слепы и не замечают, какое сокровище находится рядом с ними. Мы видим лишь то, что хотим видеть, или то, что привыкли. Также было и у меня с твоей мамой. — Правда? — ее голос был полон искреннего удивления. — Конечно, солнышко. Поверь мне. И в твоей жизни обязательно появится человек, что полюбит тебя всей душой. Кто-то, кто увидит в тебе тот самый бриллиант, что я вижу каждый день. По-настоящему оценит каждую твою черточку, каждую мечту и каждый смешок. Адара улыбнулась — на этот раз искреннее. Это была мягкая, довольная улыбка, что-то вроде теплого лучика света после долгого дня. Следом за улыбкой на нее накатила волна сонливости, и Адара прикрыла рот ладонью, подавив широкий, почти детский зевок. Сириус, заметив это, бросил взгляд на часы — стрелки приближались к полуночи. — Иди спать, милая, — сказал он. Голос ее был тихим, почти шепотом, словно она боялась разрушить хрупкую тишину вечера. — Посидишь со мной немного? — по детски спросила она, и в ее глазах, таких же голубых, как у ее матери, мелькнула мольба, которую Сириус не мог проигнорировать. Он, привыкший к ее независимости, почувствовал укол нежности в груди. Он улыбнулся — широко, тепло, без тени сомнения. — Конечно, солнышко, — прошептал он в ответ и протянул к ней руку. — Пойдем. Приобняв дочь, чья голова уютно пристроилась у него на плече, они медленно поднялись по скрипучим ступеням на третий этаж, погруженный в полумрак. Пройдя по короткому коридору, они оказались в ее комнате, залитой мягким светом ночника. Адара, словно по волшебству, быстро забежала в ванную комнату, и уже через минуту выскользнула оттуда, переодевшись в уютную фланелевую пижаму. Пока она готовилась ко сну, Сириус задумчиво рассматривал ее книжные полки, заполненные самыми разными томами — от школьных учебников до фэнтези и классики. Вдруг его взгляд остановился на знакомом, слегка потрепанном переплете, чьи уголки были загнуты от многократного прочтения. Его пальцы нежно обхватили потрепанный том, и знакомая тяжесть книги мгновенно вернула его на десятилетия назад. Взяв книгу, он прочел название: «Алиса в стране чудес». — Моя любимая книга детства, — раздался за его спиной сонный голос Адары. Сириус обернулся, его взгляд был полон теплоты. — Я читал тебе ее почти каждую ночь, когда ты была совсем крошкой, — добавил Блэк, вспоминая, как ее маленькие ручки тянулись к страницам, а глаза широко открывались от удивления. — Знаю, — улыбнулась девушка. — А почитаешь мне сейчас? Сириус на мгновение замер, не ожидая такой просьбы. — А ты правда хочешь? — Конечно, — ответила она, уже уютно устраиваясь под одеялом, подтягивая его почти до подбородка. Сириус улыбнулся, его сердце наполнилось нежностью. Он сел на край кровати, осторожно, чтобы не нарушить ее уют, и открыл книгу на первой странице. Его голос стал глубже, спокойнее, когда он начал читать, возвращаясь в мир, полный кроличьих нор и безумных чаепитий: — Глава 1. Вниз по кроличьей норе. Алисе наскучило сидеть с сестрой без дела на берегу реки; разок-другой она заглянула в книжку, которую читала сестра, но там не было ни картинок, ни разговоров… С каждым прочитанным предложением, голос Сириуса становился все более убаюкивающим, а дыхание Адары — все ровнее и глубже. Не дослушав и первой главы, она заворочалась и, уже почти засыпая, пробормотала, ее слова были едва слышны: — Спасибо, что ты рядом. Мне тебя очень не хватало… Сириус нежно поцеловал ее в лоб, почувствовав, как ее мягкие волосы щекочут его губы. Его глаза затуманились от невысказанных эмоций — любви, сожаления о потерянных годах и безграничной благодарности за эти украденные моменты.

***

С оглушительным стуком дверь кухни распахнулась настежь, и словно вихрь радости, ворвалась вся семья Уизли и Блэк, сопровождаемая Гермионой. Их лица сияли от неподдельного, почти ослепительного счастья, а смех и гомон наполнили воздух. Посреди этого бурного потока, с высоко поднятой головой гордо шагал мистер Уизли. На нем красовался его излюбленный макентош, который он решил накинуть поверх ярко-полосатой пижамы. — Исцелен! — раскатисто, с восторгом и облегчением, провозгласил Артур, обращаясь ко всем, кто был в кухне, и даже, казалось, к кухонной утвари. Его голос звучал как самый чудесный приговор. — Абсолютно здоров! Однако всеобщая эйфория мгновенно иссякла, когда семья замерла у порога, словно наткнувшись на невидимую стену. Их радостные возгласы оборвались, а улыбки сползли с лиц, уступая место шоку и тревоге. Перед ними разыгрывалась сцена, которая прервалась в самый неподходящий момент: посреди кухни, словно на дуэли, стояли Сириус Блэк и Северус Снейп. Они были друг напротив друга, их лица искажены крайней ненавистью, а волшебные палочки направлены прямо в лица оппонентов. Между ними, раскинув руки в стороны в отчаянной попытке предотвратить неминуемое столкновение, метался Гарри. — Разорви меня горгулья, — выдохнул мистер Уизли, его только что сияющая улыбка в одно мгновение исчезла. Он окинул взглядом застывшую картину, а его глаза округлились от непонимания. — Что здесь происходит?! Напряжение в воздухе было столь осязаемым, что казалось, его можно разрезать ножом. Сириус первым опустил палочку, его грудь тяжело вздымалась. Он сделал несколько глубоких, прерывистых вдохов, прежде чем снова устремить взгляд, полный невысказанного отвращения, на Снейпа. Снейп, его черные глаза не выражали ничего, кроме ледяной злости, тоже медленно убрал свою палочку. Гарри, чье сердце колотилось где-то в горле, переводил взгляд с одного мужчины на другого, ощущая себя между молотом и наковальней. Лица обоих мужчин были искажены отвращением, столь глубоким и древним, что казалось, оно проросло сквозь годы. Но внезапное появление многочисленных свидетелей, казалось, привело их в чувство. Снейп, не произнеся ни единого слова, с холодной, презрительной грацией повернулся и направился к выходу. Уже в дверях он обернулся, его голос был низким и угрожающим: — Понедельник, шесть вечера, Поттер. И он ушел, словно растворившись в тени. Сириус даже не взглянул ему вслед, его внимание мгновенно сосредоточилось на Эмилии, стоявшей в дверях, ее взгляд был полон ужаса и вопросов. — Что здесь произошло? — спросила она с тревогой, ее голос дрожал, когда она смотрела на мужа. — Ничего, — ответил Сириус, тяжело дыша, словно после долгого, изнурительного бега. Он пытался придать своему голосу небрежности, но напряжение выдавало его. — Просто дружеская беседа двух старых однокашников. — Дружеская?! — голос Эмилии сорвался, прозвучав тонко и надломленно, едва ли не шепотом, наполненным недоверием и острой болью. — Я не хочу этого обсуждать, — слишком резко, почти отрывисто, произнес Сириус, его слова прозвучали как хлесткий удар, отчего Эмилия вздрогнула и отшатнулась, словно от удара. Сириус всегда был вспыльчивым и грубым с посторонними, но никогда, никогда он не позволял себе такого тона с ней. Рядом с ней он был нежным, трепетным, полным заботы. Боль и глубокое разочарование, острое как лезвие, наполнили ее глаза слезами, застилая взор мутной пеленой. Не в силах произнести ни слова, она, ничего не сказав, лишь судорожно выдохнув, быстро покинула кухню, почти убежала, оставив за собой лишь звенящую, оглушительную тишину, словно весь мир вокруг замер. Сириус Блэк плотно зажмурил глаза на мгновение, пытаясь стереть из памяти последние секунды, призрак ее шокированного лица и звук собственного голоса, или заглушить внезапный, мучительный приступ вины, что стиснул его грудь. Вдохнув глубоко, почти с усилием, он распахнул их, натягивая на лицо привычную, но сейчас особенно хрупкую маску безразличия, и резко, почти нервно, повернулся к Артуру. Его голос, чуть более громкий и фальшиво-бодрый, чем обычно, прорезал наступившую, тяжелую тишину, заполнившую кухню. — Значит, ты вылечился? — повторил он, кивая слишком энергично, почти конвульсивно. — Это прекрасная новость, прекрасная новость! — Правда же? — начала она, оборачиваясь к остальным с сияющим видом. — Целитель Сметвик действительно совершил чудо — ему удалось найти это противоядие! — Она покровительственно погладила мужа по плечу. — А Артур теперь получил урок на всю жизнь — будет знать, как баловаться с магловской медициной, правда, Артур? — Последние слова прозвучали с легким, но отчетливым намеком на угрозу, от которого даже воздух в кухне слегка сгустился. Мистер Уизли, бледный и слегка осунувшийся, но явно облегченный, покорно кивнул, опуская взгляд. Его глаза, все еще немного блестящие от пережитого смущения и, возможно, от недавнего испуга, уставились в пол. — Да, дорогая, — пробормотал он, предпочитая не развивать эту тему. Через некоторое время, которое показалось Сириусу невыносимо долгим, словно каждая секунда тянулась вечность, он наконец выскользнул из кухни и поспешил на поиски жены. Сердце его колотилось в груди от тревоги, предчувствия и давящего чувства вины, мешая дышать. Он нашёл ее в библиотеке, погруженной в полумрак старинных книг. Она сидела на диване, сгорбившись, выглядя на удивление одинокой, почти потерянной в огромном помещении. Сириус осторожно, почти неслышно, чтобы не спугнуть ее хрупкое спокойствие, присел на пол около нее, опустив голову. — Прости меня, пожалуйста, — пробормотал он, его голос был хриплым от нахлынувших эмоций – стыда, отчаяния и нежности, полный искреннего, невыносимого раскаяния, которое жгло его изнутри. — Что он тебе такого сказал? — тихо прошептала Эмилия, ее голос был почти неразличим, но в нем слышалась глубокая усталость. Блэк тяжело вздохнул, этот звук был полон горькой безысходности. — Это не важно, солнце. Правда. — Сириус. — В ее голосе появилась нотка настойчивости, которую он не мог игнорировать. — Ты ведь сама все прекрасно знаешь, — вздохнул мужчина, опустошенный и измотанный. — Ничего нового, все одно и то же. Старая песня, которая уже давно всем надоела. Эмилия тоже тяжело вздохнула. На нее нахлынула волна знакомого раздражения, переходящего в глухую злость. Каждое собрание Снейп словно задавался целью уязвить Сириуса, найти его больное место и сделать побольнее, смакуя каждую колкость. Его язвительные разговоры о том, что ее муж не делает ничего для Ордена, что он лишь обуза и пустое место, давно уже начали ее не просто раздражать, а выводить из себя. Эти слова были не только несправедливы, но и глубоко оскорбительны. — Сириус… — прошептала она, опускаясь на пол рядом с ним. — Не хочу об этом говорить, честно, милая, — пробормотал он, его голос был глухим от усталости, но глаза оставались нежными. Он медленно убрал прядку ее волос за ухо, его пальцы слегка задержались на ее коже. — Все в мире не важно, поверь мне, пока ты с нашими детьми рядом, в безопасности. Это единственное, что имеет значение для меня.