Тарталья/Люмин, Скарамучча/Люмин

«Люмин, мне нужно тебе кое-что сказать... Это сложно признать, но я должен быть честным с тобой... Я тебе изменил. Прости меня, пожалуйста...» Эти слова, которые пришли от Тартальи, молодого человека Люмин, никак не выходили у неё из головы. Она смотрела на экран телефона в полном шоке и не могла поверить в то, что читала. Сердце будто остановилось, а в ушах появился странный шум, заглушающий все вокруг. Казалось, целая вечность прошла, пока она наконец не нашла в себе силы ответить. Несмотря на искаженные ощущения во времени, набрала ответ Люмин довольно быстро: «Тогда нам больше не о чем говорить». Но даже этот кажущийся спокойным ответ не отражал всю бурю, бушевавшую внутри неё. С трудом удерживая дрожь в руках, она прошлась по всем социальным сетям и мессенджерам, заблокировала Тарталью. Люмин чувствовала, что это единственный способ хотя бы немного обезопасить себя от боли, которую причинили его поступки. Не хотела читать или слушать его оправдания. Не хотела знать, кто та девушка, с которой он предал её. Потому что я она догадывалась и, скорее всего, была права, отчего становилось еще тоскливее... Но не успела Люмин завершить последнее действие, как к ней пришло осознание всего произошедшего. Реакция, будто отложенная, накрыла её с головой. Люмин почувствовала, как к горлу подступает ком, а сердце сжимается от обиды и горечи. Слёзы начали литься по щекам, и невозможно было их остановить. Множественные сцены, которых она так боялась, нахлынули на неё, каждое воображаемое мгновение причиняло острую, невыносимую боль. Ей казалось, что весь мир рухнул, и в эту тишину пришла ослепительная пустота и недоумение. Как он мог так поступить со мной? Ведь они были вместе уже почти год. Это были её первые отношения, а Тарталья не подавал никаких признаков того, что ему что-то не нравится и уж тем более никогда не говорил. Да, они были разными. Чересчур разными, словно две противоположные стороны одной медали. Тарталья, которого всегда окружали друзья и поклонницы, был настоящей душой компании. Такой человек, который фонтанировал идеями, заражал всех своим энтузиазмом и энергией. В любой компании он становился центром внимания. У него было невероятное обаяние, и его улыбка легко могла растопить любое ледяное сердце. А Люмин была совсем иной. Интроверт до мозга костей, она предпочитала уединение шумным сборищам. Уже с раннего детства она проявляла стеснительность и нерешительность в действиях. В больших компаниях она чувствовала себя неуютно, словно была белой вороной среди пестрой стаи своих сверстников. В те моменты, когда она все же решалась появиться на вечеринке или шумном собрании, ей казалось, что на нее все смотрят осуждающе. Люмин жила в своем внутреннем мире, где она была уверенной и смелой, но, стоило ей выйти за пределы своей комфортной зоны, как все вновь окутывалось дымкой сомнений и неуверенности. Однако так произошло, что их противоположности стали своеобразными магнитами, притягивая друг друга. Они начали встречаться, и это было удивительно для всех, кто знал их. И удивительно для самой Люмин. Она не понимала, что Тарталья в ней увидел, да и вообще изначально думала, что он так решил подшутить над ней. Однако все было совсем не так. Молодой человек всерьез влюбился в тихую красавицу и добился своего — она стала его девушкой, о чем он всегда гордо говорил. Им приходилось уступать друг другу в самых разных вещах, но казалось, что эти компромиссы только сближали их. Тарталья всегда проявлял внимание и понимание в ситуациях, когда Люмин отказывалась идти с ним в очередную веселую компанию друзей. Он никогда не обижался и, несмотря на это, всегда старался уговорить её, уверяя, что они отлично проведут время. И вот, сегодня был именно тот день, когда Люмин в очередной раз отказалась идти с ним на дружеские посиделки. Это казалось таким привычным, обыденным событием, но именно этим вечером её ожидало потрясение, способное уничтожить её внутренний мир. Измена. Измена... Это слово стало едким ядом, который, прокравшись внутрь, начал уничтожать её изнутри. Размышляя над произошедшим, Люмин не могла отделаться от ощущения, что, возможно, она действительно не достойна Тартальи. В своей голове она постоянно прокручивала мысли о том, что ему нужна другая девушка — такая, которая сможет разделить его жажду жизни, быть частью его динамичного мира, та, кто не будет чувствовать себя лишней на многолюдных вечеринках и сможет подхватить любую авантюру. Эти размышления лишь усиливали терзающее её чувство вины и неполноценности, оставляя глубокий след на её сердце. Люмин медленно поднялась с кровати и, тихонько ступая босыми ногами по полу, направилась к зеркалу, которое стояло в уголке её небольшой комнаты. Она окинула себя долгим и внимательным взглядом, словно пыталась найти в отражении какой-то невидимый, но очень важный ответ. Бледная кожа, напоминавшая о фарфоровых статуэтках, что так часто видела у бабушки на полке, казалась ей безжизненной и унылой. Коснувшись своей щеки пальцами, Люмин почувствовала её прохладную гладкость. Золотистые волосы, падавшие до плеч, сейчас выглядели слегка тусклыми. Раньше их цвет напоминал яркий солнечный свет, но теперь Люмин казалось, что даже это природное богатство поблекло вместе с её настроением. Губы, которые она часто искусала от нервного напряжения и переживаний, выглядели слегка потрескавшимися. "Отсутствие аппетитных форм..." – эта мысль словно каруселью носилась в её голове. Недовольство собой становилось почти будто навязчивой идеей. Люмин никогда не считала себя красивой и была уверена, что ни один парень искренне не полюбит её. Она вспоминала, как смотрела на других девушек: ярких, уверенных в себе, способных одним лишь взглядом привлекать внимание окружающих. Её же отражение в зеркале, казалось, не имело такого свойства. Как же Тарталья вообще смог почти год встречаться с такой, как она? Был ли он искренен хотя бы вначале? Люмин было всего лишь семнадцать, но телосложение и невинное выражение лица делали её моложе, чем она была на самом деле, будто время решило замедлить ход для неё. Не умея пользоваться макияжем, она редко экспериментировала с косметикой. Её знакомые и лучшая подруга Ёимия часто рассказывали о новой помаде или тенях для век, но Люмин лишь неопытно кивала в ответ, каждый раз испытывая неловкость от того, что не умела преобразить свою внешность. Природная красота, как ей казалось, обделила её. Но может это лишь её собственный, чересчур критичный взгляд? Эти мысли, словно назойливые тени, не покидали её. Никто никогда не говорил ей, что она была некрасивой. Но молчание других иногда казалось ей многозначительным. "Если не говорят, это ведь ничего не значит? — думала она. — Люди ведь могут думать так, но из вежливости или жалости не станут открыто высказываться". А может Тарталья действительно когда-то испытывал искренние чувства, но потом разочаровался и по привычке продолжал отношения? Или, может быть, и любовь его была всего лишь жалостью, а сегодняшний разрыв — невыносимой потребностью быть честным. Все эти размышления усиливались её неуверенностью и заставляли снова и снова возвращаться к ним. Люмин стояла перед зеркалом, пытаясь понять, каким же она человеком хотела бы видеть себя и еще больше разочаровывалась. Не в силах больше терпеть удушающую атмосферу четырех стен своей комнаты, Люмин вскочила со своего места, быстро натянула теплую куртку и буквально выбежала в прихожую. Сразу же она выкрикнула что-то матери о том, что собирается встретиться с подругой. Однако в действительности у неё и не было определенного плана. За пределами дверей её встретил танец снежных хлопьев, которые не спеша кружились в воздухе, медленно устилая землю белоснежным ковром. Люмин не спеша шла вперед, наслаждаясь хрустом свежевыпавшего снега под ногами, который казался ей почти волшебным. Темное небо густо окутало город, и только редкие фонари освещали пустынные улицы. Однако Люмин это не пугало. Её обострившиеся чувства и мысли настояли на том, чтобы она развеялась — в противном случае она рисковала утонуть в болоте самокопания и обидных раздумий о недавней измене Тартальи. Она пришла на Набережную, где всегда находила утешение в звуках моря, строивших иллюзию спокойствия в ее влажных от слёз глазах. Холодные волны неутомимо накатывались на берег, мирно журча и перекатываясь, а звуки этого водного танца приносили ей хоть какое-то успокоение. Время словно остановилось, и Люмин стояла, вглядываясь в даль, забыв обо всем на свете. Вдруг её задумчивость прервал мужской голос. Её серое оцепенение нарушилось, и она повернулась на звук. Перед ней стоял парень с выразительными сине-фиолетовыми глазами и слегка растрёпанными волосами такого же оттенка. Она признала его — это был Скарамучча, известный в школе капитан волейбольной команды. Он был старше на год, учился в одиннадцатом классе, и, хотя они не были ни знакомыми, ни друзьями, его имя было всем известно. — Мы разве знакомы? — с неким удивленным недоумением спросила Люмин, инстинктивно отодвигаясь назад. Парень усмехнулся, и в его улыбке была заметна скрытая насмешка: — А кто не знает девушку Тартальи, м? Его слова звенели в ушах, нисколько не облегчив боли, а, наоборот, усилив горечь от недавних воспоминаний. — Просто увидел тебя здесь, — продолжил он, — странно, что ты стоишь в полном одиночестве посреди холодной ночи и смотришь в одну точку, хотя губы у тебя синие, а ладони красные от холода. — А, это неважно... — тихо ответила она, стараясь скрыть внутреннюю дрожь. Физическое оцепенение от холода ничтожно по сравнению с той ледяной пустотой, что царила в её душе. Она несколько раз повторила в голове его слова, словно мантру, от которой не могла избавиться: «Девушка Тартальи». Это короткое, но такое значимое словосочетание отозвалось резким уколом в её сердце, словно там забили гвоздь. Настолько остро она чувствовала боль от разрыва, и не понимала, почему одно единственное слово может так глубоко проникнуть внутрь и оставить шрам. Она тревожно размышляла, сколько ещё сплетен будет засужено о ней в школьном коридоре и когда, наконец, все перестанут обсуждать эту историю. — Эй, что-то случилось? — спросил Скарамучча. Его серьёзный взгляд выдавал легкое беспокойство, что было для него нетипично. Люмин подумала, что ей это, пожалуй, мерещится. — А тебе есть до меня дело? — насмешливо отозвалась она, пытаясь скрыть свою уязвимость за маской равнодушия и отворачиваясь обратно к морю, словно он был просто случайным прохожим. Скарамучча же не отступал. Он легко пожав плечами, остался стоять рядом. — Всё-таки в одной школе учимся. И твое состояние указывает на то, что что-то не так. Знаешь, я бы не хотел потом прочитать в новостях что-то вроде: «Школьница покончила с собой», а потом с ужасом осознать, что стоял рядом и ничего не сделал, — в его голосе послышалась доля серьёзности. — Что? — изумлённо спросила Люмин, широко раскрыв глаза. — Но я ведь не... Не собиралась ничего такого делать! — Это я к примеру сказал, — поспешно оборвал он, доставая электронную сигарету и закуривая, создавая иллюзию равнодушия, которое никак не соответствовало его изначальной заботе. — Давай, рассказывай, что у тебя случилось? Только, пожалуйста, без этих «ты не поймёшь», «сложно объяснить», «не твоё дело» и тому подобных оправданий. Они уже не работают на меня, — добавил он, хитро прищурившись. Люмин открыла рот, чтобы ответить, возразить, но он вновь её перебил. — Хочешь и дальше держать всё в себе? — Нет, но... — Тогда я слушаю, — настаивал он с твердостью, которая, казалось, не оставляла ей выбора. Люмин была поражена его настойчивостью. Почему ему вообще должно быть до неё дело? Да, они учатся в одной школе, но это всего лишь совпадение. Они никогда даже не перекидывались парой слов. Однако в то же время её внутренний мир был настолько переполнен эмоциями и жизненными потрясениями, что она не выдержала. Всё внутри словно оборвалось, и эмоции потоком хлынули наружу. Она начала говорить, сначала сбивчиво, потом всё более уверенно, изливая все свои переживания и страхи. По мере того как она рассказывала, её голос дрожал, а в конце концов она не выдержала и заплакала. — Я не истеричка, я просто... — шмыгая носом, пыталась оправдаться Люмин, уверенная, что вот-вот услышит смех или презрение со стороны Скарамуччи. Но вместо этого он оставался серьёзен, слушал внимательно, время от времени задавая вопросы, которые помогали ей разобраться в её собственных чувствах. — Ну что, легче? — с лёгкой ухмылкой спросил он, словно был уверен, что оказал ей неоценимую услугу и стал настоящим героем. — Легче... — устало пробормотала Люмин, чувствуя, как огромная тяжесть будто бы немного спала с её души. — Что ж, вот мой тебе совет: шли нахуй этого Тарталью, — начал Скарамучча с легкой усмешкой, словно говорил о погоде. Его уверенность немного раздражала, но в глубине души Люмин понимала, что в его словах была доля правды. — Знаешь, сколько парней у тебя будет еще? И так страдать из-за каждого ублюдка будешь? Он просто трусливый урод. Эти слова наполнили её некоторым ощущением облегчения, что-то внутри неё отзывалось на это простой истиной. Люмин знала, что Скарамучча в своей прямоте искренен, хотя и выражает свои мысли самым грубым образом. Она понимала, что он хотел её поддержать, но его методы поддержки оставляли желать лучшего. Скарамучча, явно довольный тем, как его слова взволновали Люмин, неожиданно сменил тему. Он бросил взгляд, полный легкой иронии, прежде чем продолжить: — Ладно, оставим типичные советы, — ухмыльнулся он, будто бы заранее знал, какую реакцию вызовет его следующее предложение. — Переспи со мной. Люмин едва не захлебнулась собственным возмущением. Она резко отвернулась, её лицо залила краска негодования и шока. Как он смеет? Какой наглостью нужно обладать, чтобы выдвинуть подобное предложение, да ещё и в такой момент? Казалось, его слова пульсировали в воздухе, не находя отклика в её разуме. Она была полностью ошеломлена предложением Скарамуччи, его прямолинейность и отсутствие такта практически сбивали её с ног. Она давно подозревала, что Скарамучча не из тех, кто церемонится с выражениями, но такое предложение явно выходило за все рамки. — Чего?! Да ты... — она попыталась найти слова, но ничего, кроме гнева и окончательного возмущения, на ум не приходило. Её руки сжались в кулаки, и она сделала шаг вперёд, чтобы выразить своё негодование, но он, казалось, не обратил на это ни малейшего внимания. Скарамучча, не сбавляя темпа, продолжил в том же духе, его голос был спокоен, даже немного насмешлив, но в нём слышалась твёрдая уверенность. — Быстрее своего Тарталью забудешь и тебе станет слаще на душе. Смотри: он же тебе изменил, ожидается, что ты будешь убиваться и страдать, а ты возьмёшь и пойдёшь потусить с другим парнем, показывая, что тебе нет дела до этого куска дерьма. Поверь, для него будет просто ударом по самолюбию такая новость, хах! Да и самой легче будет, зная, что ты отомстила. Люмин едва верила, что всё это действительно происходит. Она обвела море глазами, словно стараясь найти поддержку у волн, которые, к её сожалению, не могли ответить. — Сомнительная месть. Как будто я всем побегу завтра же рассказывать, что с кем-то переспала, — фыркнула она, стараясь сохранить хоть каплю достоинства. Однако её внутренний голос уже начал спорить с ним: может, в его словах была какая-то доля рациональности? — Можешь ему только сказать, — Скарамучча не сдавался, его уверенность была почти осязаема. — Поверь, он никому это не расскажет, слишком уязвлено его самолюбие будет. Мое дело предложить, — он пожал плечами, затянувшись электронной сигаретой, как будто это стало финальным аккордом в его попытке помочь Люмин. Закончив свой, по его мнению, малоискусный, но действенный совет, Скарамучча развернулся, готовый оставить её наедине с мыслями. Люмин была из тех девушек, которые с самого детства слышали от родителей о важности сохранения невинности до свадьбы. Она твердо верила, что это будет особым подарком для её будущего супруга. В её мечтах невинность была символом любви и доверия, чистоты и чего-то важного. Между ней и Тартальей физической близости не было: она хранила эту частичку себя для него, уверенная, что это укрепит их будущее. И сейчас не понимала, ради чего это всё было, если Тарталья предпочел какую-то девушку, которая готова дать любому, кто ей понравится. Это вгоняло ее в гнев. Почему она должна терпеть, а он... И теперь предложение Скарамуччи звучало более привлекательно. — Стой, Скарамучча... — запинаясь, начала она, голос дрожал. — Дай мне время немного обдумать. Я просто... Боюсь. Скарамучча хмыкнул, как будто ее страхи были ему не по вкусу: — Чего бояться? Я не кусаюсь. Или ты думаешь, что удовольствие в сексе может доставить только Тарталья? Поверь, я тоже в этом деле не промах. Люмин смутилась, в её щеках появился румянец. Она запиналась, не зная, как признать, что у нее вообще-то еще не было подобных опытов: — Ну, я вообще-то... Она замолчала, не находя правильных слов, а Скарамучча, казалось, улавливал её сомнения и справедливо предположил: — Чего? Подожди, только не говори, что Тарталья тебя не «расчехлил», — он рассмеялся, видя ее смущенное лицо, его смех был наполнен язвительной насмешкой. — Серьёзно? Боже, ну он и лох! Люмин смутилась еще больше. Что за грубые выражение — «не расчехлил»? Этому парню явно стоит поработать над своим тактом и языком, особенно когда он находится в компании девушки. — Ох, бедняжка, — продолжал Скарамучча с ироничной ухмылкой, растянувшей его губы. — Должно быть, тяжело ощущать себя в таких отношениях, где твой молодой человек даже не в состоянии лишить тебя девственности и подарить настоящее удовольствие, верно? Я, пожалуй, смог бы оказать тебе помощь в исправлении такого неприятного положения. Для Люмин слова Скарамуччи звучали не только грубо, но и крайне странно. Она не могла понять, на основании чего он решил, что она нуждается в каком-либо вмешательстве в её личную жизнь, тем более такого рода. В её понимании, подобные насмешки были просто неуместны. Ей казалось, что нетронутая девушка должна вызывать как минимум уважение. А тут, видите ли, «бедняжка». Либо у них слишком разные взгляды на жизнь, либо Люмин слишком уж отстала от современного общества. — Хорошо, мне нравится твое предложение! — выпалила она, чувствуя себя уставшей от того, что ее старания никто не ценит. Лучше уж потерять невинность и не думать об этом... Тем более почему Тарталья можно с левой девушкой спать, а ей с парнем нельзя? Она хотела доказать хотя бы сама себе, что ничем не хуже.