• • •

      Джон видит, как Лололошка тает на глазах.       Не в прямом смысле, конечно, но совершенно заметно, что он как будто возвращается к прошлому образу действий и мышления, регрессирует к чему-то, оставленному позади – спокойный до такой степени, что в движениях и жестах одна лишь апатия, молчаливый настолько, что его присутствие неприметно, непредсказуемый, сам себе на уме и бесконечно одинокий. Это происходит постепенно, одновременно с тем, как их связь крепчает, души тянутся друг к другу в безумной попытке стать единым целым, а небо в измерении снов чернеет до непроглядной мглы. Существование теперь, когда вселенная пытается возместить их нахождение в одной реальности, становится гонкой со временем, которую они однажды проиграют.       Эшхолд пал, совы убиты, люди убиты, заражённые наводняют Архей, заражённый прокс стремится вырваться за пределы одного мирка, и всюду одна лишь разруха. Лололошка в этой атмосфере почему-то как рыба в воде, и это Джона настораживает. Он смотрит на другого себя и, кажется, впервые видит; видит не героя, не предсказуемое недоразумение вселенского масштаба, не ресурс, не возможность быстрее разобраться с тайной вспышки, в которую Джон верит больше, чем стоило бы...       Не человека. Не мироходца. Не междумирца.       Джон смотрит и видит Лололошку, и Лололошка страдает.       Это не бесполезное страдание в стиле глупой птицы, спрятавшейся в своём дупле как в темнице, нет – это деятельное страдание, когда личность растрачивает себя, разменивает на эффективность и гроши, отворачивается от зеркал и ныряет в трудоголизм. Лололошка поглощает книги церковных архивов глазами, выискивает информацию о гноллах как адская гончая и даже что-то находит, занимается экстренным осознанием работы пустотной магии, и Джону бы впору радоваться, но психологическое образование и чувство собственного достоинства в нём на пару кричат, что Лололошка себя изведёт.       Исчезли все маски, которых оказалось на удивление много, исчезли сарказм и остроумие, испарились реалистичный подход вперемешку с оптимистичным самообманом, не осталось ничего от живости и экспрессивности, на их месте осталась лишь оболочка, жестокая и эффективная. С таким темпом жизни, когда каждую секунду занимает работа, а на еду уходят, не приведи господь, ошмётья сырого мяса, долго не держатся – безудержная эффективность в короткие сроки отбывается долгим восстановлением после.       Джону кажется, что для Лололошки это восстановление будет невозможным, так ярко он сгорает.       Джону противно: он кривится, видя заляпанного кровью, грязью и усыпанного осколками заражённого скинта Лололошку. А как может быть иначе? Прежде всего Джон следил за собственным комфортом, уделял внимание физическому и ментальному состоянию, сознательно стремясь его улучшать, щепетильно относился к своему внешнему виду и никогда не пренебрегал собой даже в самых интересных исследованиях. Лололошка же себя раздаривал направо и налево, растрачивал до последней частички, пускай умело и полезно, но вызывало это у Джона не столько удовлетворение, сколько горечь и неприятный привкус во рту.       Лололошка, однако, нашёл вторую сову и Лукия прежде, чем Джон успел даже разобраться с первой, причём, как оказалось, попутно прошерстил все церковные архивы и узнал от живых архейцев столько информации, сколько смог. Джон видел, что не сможет остановить этого безумца, а потому предпочитал не тратить силы и время, несмотря на уколы сострадания и жалости, навязанные всё близящимся окончательным слиянием.       Дарёному коню в зубы не смотрят, и Джон позволяет Лололошке изничтожать себя, пока это соответствует его целям.       Он старается не обращать внимание на то, как все поверхности сна покрываются застарелой кровью и незнакомыми телами, стоит только Лололошке отрубиться в беспамятстве от усталости.       В голове мелькает предательское: «если бы мы только могли продержаться...»       Джон стискивает зубы и отводит взгляд от Лололошки, больше походящего на мертвеца, чем на живое существо, когда начинает в прямом смысле выпытывать необходимую информацию из Лукия.