Битвы - старикам

      Над опустевшим полем боя навис густой смрад дыма и крови. Высокая тучная фигура в тяжелой потрепанной броне возвышалась над многочисленными трупами. Жесткий неумолимый взгляд цеплялся то за торчащие из земли копья, то за колыхающиеся вдалеке грязные знамена. В блестящих от подступающих слез глазах отражались отблески стальной брони, то тут то там разбросанной по истоптанной земле. Все эти железные латы словно были выкованы, чтобы однажды похоронить под собой очередного воина - зеленого юнца, слепо следующего за мечтой о великом, закаленного матерого вояку, не знающего родного места, любящего отца, любимого сына. Все здесь, в этой грязи, крови, истерзанные и обезличенные. Эти блестящие от слез глаза ловили отражения ржавой жести, и сложно было понять, - это просто их цвет или же так отчаянно рвалось из них наружу сожаление, преследующее каждого, кто связывается с войной. “Это время такое” - любили говорить люди, не заставшие сражений воочию. Видавшие - смиренно молчали. Времена всегда были такие, как и всегда были те, кто отчаянно кидался грудью на вражеские мечи ради великой цели. Этой цели никогда не было в действительности, но никто не скажет этого в лицо молодому сорванцу, верующему во всеобщее благо кровавой бойни.       Мужчина преклонил колено, чтобы дотянуться до лежащего в грязи тела, закованного в броню. Бездыханное - уже давно. В ладони все еще крепко сжата рукоять тяжелого меча. Старый воин не знал своего павшего молодого товарища, но помог ему сложить меч на груди. “Так безрассудно - и сколько еще таких как ты?” - спросил про себя мужчина. Каждый дурак знает ответ. Так будет всегда. Было, есть и будет. Тишину скорбного прощания пронзил чей-то тихий всхлип. Это было совсем рядом. Мужчина повернул голову в сторону, откуда раздался звук, и уловил едва заметное движение очередного мертвого тела. Спустя мгновение из-под тучной кольчуги показалась тонкая костлявая рука, беспомощно цепляющаяся за торчащий ремешок стеганной бригандины. Мужчина оттащил тело и обнаружил под ним молодую женщину, едва живую на вид. Их взгляды столкнулись, и они молча изучали друг друга несколько секунд, прежде чем девушка опомнилась и онемевшими руками попыталась достать из набедренных ножен клинок, но не смогла его нащупать. Зрачки ее сузились до размеров бисерных бусин, обнажая животный страх, охвативший ее. Еще шаг - и он настигнет ее. Еще одно движение - и он добьет последнее живое существо на этом пепелище. Ее лицо было вымазано сажей и темной, уже свернувшейся кровью, и лишь в момент, когда воин это заметил, ему в нос ударил резкий запах горелой плоти. Мужчина сделал шаг в сторону девушки, и когда она судорожно попыталась отползти, уперевшись спиной в очередное бездыханное тело, он в отчаянии упал на колени прямо перед ней, склонив голову. Глухо лязгнули латы, погрузившись в болотистую грязь. Страх в глазах несуразного существа сменился смятением, а затем - сочувствием. Не без сомнения, ведь эти глаза видели страшные вещи. Всего мгновение назад здесь умирали люди один за другим, и в том числе благодаря этому тучному кому сожаления, склонившему колени перед ней. Его меч был весь в кровавых корках. Но им обоим не понадобилось ни единого слова, чтобы понять друг друга. Девушка неуверенно дотронулась тощей кистью до головы воина, проведя пальцами по седым жестким волосам, трепетно положила руку на плечо, закрытое грязной железной броней, и склонила голову в поисках его глаз. Серые, почти стальные, они исподлобья смотрели прямо в ее, девичьи и еще красные от недавних слез. Она видела в его взгляде уязвимость, слышала его немой крик. “Я никогда и никого не мог спасти,” - молча признался он. “Я знаю,” - молча ответила она.       Мужчина положил свою ладонь на руку девушки и, вставая, потянул ее за собой. Она опасливо отшатнулась, но ноги ее совсем не держали - колени подкосились, и хрупкое худощавое тельце вновь оказалось на холодной земле. Жестом девушка показала, что не может ни ходить, ни говорить. Она провела рукой по пустым ножнам и окинула взглядом поле битвы в поисках своего оружия. Абсолютно и безнадежно беззащитна. И это уже никак невозможно было скрыть. Взгляд ее упал на труп, из-под которого при падении она смогла достать руку, но не свое оружие. Мужчина смекнул и оттащил соседнее тело, под которым оказался изящный кинжал. Комедийно изящный - слишком сувенирный на вид, чтобы действительно быть боевым или хоть немного эффективным. Тем не менее, его клинок был весь в крови. Воин поднял его и передал девушке. Отточенным движением она счистила грязь с лезвия и спрятала его в ножнах. Мужчина подвел за поводья чью-то полуживую лошадь и обратился к девушке:       - Сама залезешь?       В очередной раз она попыталась встать и в очередной раз обрушилась на землю. Воин без колебаний скинул с лошади седло, оставив лишь попону, и, развернувшись, окинул взглядом девичье тело. Жестом он показал, что собирается взять ее на руки, чтобы подсадить. Та смиренно кивнула, понимая, что довериться сейчас - ее единственный шанс выжить. Она почти ничего не весила, была истощена, а под ее легкой туникой прощупывались лишь тонкие хрупкие кости. Оказавшись верхом на теплом животном, она невольно вжалась спиной в жесткий доспех воина, и из последних сил подняла голову, чтобы не отключиться прямо в этот момент. Мужчина положил руку ей на макушку, опуская ее голову обратно, и подал лошади сигнал о начале движения.       Размеренный топот копыт успокаивал, почти убаюкивал. Поле боя осталось где-то позади, куда не хотелось оборачиваться. Там же остался второй изящный кинжал, так и не найденный среди холодных тел, облаченных в мятые кирасы и окровавленные подлатники. Чавканье грязи под подковами и запах сырой лесной земли вместе напоминали седеющему воину о чем-то далеком, очень спокойном. Он чувствовал еле уловимый, но знакомый запах чего-то травяного и хвойного. Этот запах смешивался с железистой вонью запекшейся крови в волосах девушки, но словно тоже принадлежал ей. Отчаянная потребность спасти хоть кого-то привела его к этой встрече. Теперь ему не нужно было жалеть себя, ведь впервые битва не только отняла у него что-то, но и дала возможность исцелиться. И пусть она полуживая, немая, на грани полного истощения - но она дышит, а ее сердце бьется по-настоящему.       Вдалеке виднелась лесничья сторожка, и когда они уже подошли к ней совсем близко, девушка открыла глаза, осматривая ее простоватый, но оттого уютный внешний вид, крепкие бревенчатые стены. Внутри не было видно ни света, ни огня, ни души, и даже намека на то, что это место все еще обитаемо. Чувство облегчения постепенно накрывало путников вместе с тем, как приходило осознание действительности их временного прибежища. Девушка не смотрела на воина, когда он помогал ей слезть с лошади и зайти в дом. Ей не хотелось вообще больше открывать глаза. Она смертельно вымотана. Она заснула прежде, чем ее голова коснулась подушки. Она вся свернулась, поджав ноги под себя, ее дыхание было глубоким и неровным. Мыслями она все еще была где-то там, под мертвыми телами, не готовая принять свою тихую смерть от бессилия. Мужчина недолго изучал ее аккуратные черты, постепенно расслабляющиеся по мере того, как она все глубже погружается в сон, а затем накрыл ее найденной на стуле овчиной. Несмотря на ужас, что они сегодня пережили, на ее лице все еще читалась некая внеземная красота. В лунном свете, пробивающемся через маленькое окошко, и сквозь всю грязь было видно ее пепельные волосы, уже выбившиеся из прически. С тяжелым вздохом воин принялся стягивать с себя броню, тихо звеня металлом в тишине деревянной комнаты. Вместе с тяжестью доспехов, кажется, сходило с его широких плеч и бремя вины за собственную жестокость. Не желая нарушать сон измученного бледного тельца, он лег на широкой лавке поодаль, мгновенно погрузившись в сон. Впервые за последние годы он спал так спокойно. Густая тишина лесного домика заполняла все пространство, затем послышался храп. На удивление, это даже успокаивало изможденную девушку, боровшуюся с чем-то непреодолимым в своем беспокойном сне. Эти грубые раскаты убаюкивали ее, погружая в размеренность ночи. В каком-то смысле это считывалось как гарант безопасности, ведь этот храп слышался таким безмятежным.       Под бесконечными слоями боли и сожалений воин вдруг ощутил нечто неправдоподобно светлое: смысл, внезапно найденный после десятилетий пустых убийств и безрассудных смертей. У него давно уже не осталось товарищей, с которыми когда-то он сражался плечом к плечу. Он всегда искал войну, не умея ничего более, чем калечить одни жизни, пытаясь спасти другие. С самой юности он следует словам своего старшего товарища: “Сильные должны защищать слабых.” Он хотел стать сильным, чтобы суметь защитить слабых, но почти всегда сталкивался лишь с полными ужаса взглядами молодых ребят, безрассудно кидающихся грудью на чужие мечи. И нет смысла оправдывать или жалеть себя - все его действия были осознанными и добровольными. В его волосах и бороде уже давно проступила седина, а лицо, до этого покрытое лишь шрамами, теперь обрамлено грубыми морщинами. Он мог бы сейчас наблюдать за спокойным сном своих родных детей, иметь кого-то, кем он страшно дорожил бы, но война никогда ничего не дает - только забирает. Даже победы оставляют после себя горечь утраты и раскаяния. Сколько вояк доживают до такого возраста? А сколько из них способны жить по-настоящему, как человек? Но прямо сейчас в нем загорелся луч надежды: он действительно кого-то спас. Прежде всего, он спас сам себя.