Праздник к нам приходит

      В дождливый день конца октября Ипполит Матвеевич занимался художественными хлопотами. Остап получил довольной крупный заказ на изготовление адресных табличек, который великодушно доверил старшему товарищу по поискам сокровищ. Ах, сокровища! Алмазные реки и жемчужные берега! Где же вы, спрятанные в обивку стула, как сказочная красавица в башню дракона? Где же вы, обещанные радости? Крем Марго в запотевшей пузатой креманке, батистовые портянки с изящной вышивкой, дивный костюм с яблоках? Где уютная дача в Ницце, жаркое солнце Рио и прекрасные доступные девицы из джазового оркестра? Все эти соблазнительные картины растаяли в серых дождливых буднях.       — Осень в Москве вызывает изжогу, — сказал как-то великий комбинатор, развешивая сушиться насквозь промокшие вещи. — Вам, Киса, лучше вернуться к себе. Завалитесь обратно на казённые харчи, может быть, ещё подженитесь на старости лет и заживёте славно безо всяких печалей. Оставьте их мне! Молодой организм лучше справится с такой ношей.       Ипполит Матвеевич что-то сердитое прокудахтал.       — Полно вам кипятиться, — в этот день Остап пребывал в благодушном настроении. — Я ведь дело говорю, не факт, что брильянты отыщутся. Стул — дичь молчаливая и следов особых не оставляет.       — Брильянты мои, — упрямо заявил Ипполит Матвеевич, чем вызвал самый беззаботный, по-детски беспечный смех могучего Остапа.       — Ох и насмешили, папаша! Брильянты ваши, давно уже наши! Вам полагается доля, по чести, Остап не обидит ни младенца, ни старца. Но на большее не рассчитывайте! И так я потратил на вас самый ценный ресурс, своё драгоценное время! — синие глаза смотрели холодно, хотя губы всё ещё приветливо улыбались.       Ипполит Матвеевич весь сжался, признавая правоту более мощного интеллекта, и затаился.              Сегодня же ему было особенно тоскливо. Куда катится его жизнь? И это в возрасте, когда иные давно нянчат внуков и встречают вечера за горячими щами в кругу семьи. Ему же, бывшему предводителю дворянства, старгороскому льву, приходится ютиться в тесной каморке вечного студента, прислуживая молодому негодяю. Как жестока порой судьба, какие насмешливые коленца выкидывает! Будет ли у него когда-нибудь квартира с ключом, а в квартире деньги, не гамбсовская мебель и хорошенькая молодая девушка, похожая одновременно и на молодую Елену Боур, и на Лизу Калачёву? Ипполит Матвеевич шумно вздохнул, на подоконнике подсыхали готовые таблички, а на душе скребли кошки. Кошки желали парного молока и отварной осетрины, Ипполит Матвеевич скромно удовольствовался бы только чёрной икрой с чаркой водки. Так бывший предводитель дворянства понял, что с самого утра ничего не ел.       Вскоре послышалась знакомая энергичная поступь и в комнатку Иванопуло вихрем ворвался великий комбинатор. Он был свеж и румян, как поцелуй здоровой пролетарской девушки, и источал лучи небывалого оптимизма.       — Опять киснете, Киса? — весело бросил с порога Остап. — Негоже это! Ведь сегодня праздник! Великий праздник!       — Так рановато вроде, — Ипполит Матвеевич провёл в уме двойную операцию. Сначала вспомнил дату по старому стилю, а потом перевёл её на новый. — Ещё целая неделя до праздника!       — Эх, вы! Вот бьюсь с вами, как рыба об лёд, учу уму-разуму, а вы проявляете злостную твердолобость! — Остап ухмыльнулся и прошёлся по комнате, потирая руки.       — Да какой же, в самом деле, праздник? — возмутился обычно покладистый Ипполит Матвеевич. — Не говорите загадками!       — Киса, Киса! Чему вас только в гимназии учили? — Остап скорбно покачал головой. — Сегодня, тридцать первого октября, ночью отмечают знаменитый американский праздник.       — Американский? — растерялся Ипполит Матвеевич. — При чём здесь Америка?       — А при том, что заграница нам поможет! — торжественно объявил Остап. — Поможет не умереть с голода и от скуки. Сегодня будет большой праздник в квартире инженера Щукина в Варсонофьевском переулке.       — Да что за праздник?! — вскричал доведённый недомолвками до белого каления бывший предводитель дворянства.       — Тише вы! — Остап встал напротив сотоварища, расправив внушительные плечи, тот же, напротив, весь как будто сжался. — Говорят же вам — американский праздник. Хэллоуин, тыквенный спас по-нашему.       — Не помню такого, — пробубнил Ипполит Матвеевич.       — Да где вам! Вы, наверное, и маму родную не помните!       — Я вас попросил бы!       — Ну? Проси! — Остап расставил крепкие ноги и напряг бицепсы, которые натянули рукава его тонкого пальто.       Ипполит Матвеевич стратегически отступил к окну.       — Готовьтесь! У нас сегодня выход в свет! Поедим и выпьем в приятной компании! — тут же сменил гнев на милость Остап и забегал по комнате, разыскивая уцелевшие в угаре кочевой жизни вещи. — Мне надо отбыть по адресу, я там необходим, как воздух, чтобы всё подготовить наилучшим образом. А вы побрейтесь, нафабрите усы и к восьми добро пожаловать в Варсонофьевский переулок!       Остап живо переоделся в немного выцветший костюм в яблоках и прошёлся щёткой по зелёным штиблетам.       — А дом-то какой? — ошеломлённо спросил Ипполит Матвеевич.       — … дом, квартира инженера Щукина! — прокричал великий комбинатор, заворачивая драгоценные штиблеты в газету, на улицу он, естественно, решил выйти в галошах. — Без опозданий, индейка не станет ждать!       — Кто? — отец демократической мысли недоумённо хлопал глазами.       — Индейка, старый вы упрямец! Ну, всё, адьё! Я полетел!       И он, лёгкий, как дрозд, вылетел из тесной клетки иванопуловской комнаты. Было слышно, как в коридоре Остап налетел на шкаф, выругался, но энергичного бега не прекратил. Ипполит Матвеевич со вздохом сел на один из растерзанных стульев. Неприязнь к Остапу стала как будто ещё острее. На какие глупости растрачивал себя этот человек, когда дело, их великое дело, могло в любой миг быть загублено! Ипполит Матвеевич вздохнул, но решил, что идти в Варсонофьевский переулок всё же стоит, слишком уж воодушевлённым выглядел его компаньон.        ***       Счастливая мысль настигла Остапа, как вор в тёмной подворотне свою жертву. Он как раз возвращался из клуба Железнодорожников в радостном возбуждении, когда заметил впереди себя знакомый силуэт. Дамочка в невозможного цвета куцем пальто, из-под которого выглядывало шёлковое малиновое платье и лакированные сапожки, столько мало подходящие московским лужам, как арабский скакун роли битюга. Она была одна и шла с таким независимым видом, как будто сама напрашивалась на неприятности.       То была Эллочка Щукина, которая на последние деньги купила сапожки у Фимки Собак и теперь, лишённая возможности взять извозчика или заказать такси, гордо фланировала под дождём. Эрнестуля предвидел подобный исход, поэтому, как последний негодяй, спрятал половину своего жалования и не говорил где! Эллочка страдала от вероломства собственного мужа, но пара хорошеньких сапожек способна была поднять самое дурное расположение духа. Заморская Вандербилдиха ещё не оправилась от шикарного отдыха Эллочки на Кавказе, как тут новый удар! Пара ядовито-зелёных с шикарным блеском сапог на высоком каблуке должна была этими самыми каблуками вбить последний гвоздь в гроб американской светской львицы. Эта мысль придавала Эллочке небывалый кураж, поэтому, когда какой-то нахал посмел взять её сзади за локоть, она резко обернулась и сурово произнесла:       — Хамите, парниша!       — И в мыслях не было, миссис Щукинофф, — лучезарно улыбнулся Остап.       В синеватом свете осеннего утра Эллочка узнала того приятного парнишу, который наградил её трофейным ситечком и был довольно любезен в обращении.       — Хо-хо! — произнесла она иронично с узнаванием.       — Он самый, милая миссис, — Остап взял Эллочку под руку. — Позвольте, здесь скользко.       — Поедем на таксо! — не растерялась миссис Щукинофф.       — В такую дивную погоду? — изумился Остап. — К тому же преступлением было бы не выгулять этих хорошеньких крошек, — он взглядом указал на сапожки.       Эллочка тут же почувствовала к нему безграничное доверие: мужчина, способный подметить то, что действительно важно для женщины, многого стоит.       — Знаменито, — согласилась она и позволила Остапу вести.       Великий комбинатор чувствовал скорую добычу. С этой бабёнки можно было выжать пару десяток или хотя бы раскрутить на обед. Но тут, когда они проходили мимо афишной колонны, ему в глаза бросилось объявление, написанное крупными красными буквами: «31 октября. Лекция о пользе атеизма. Читает товарищ Богоявленский». Дата зацепилась в уме, который тут же стал лихорадочно ворочать многочисленными шестерёнками мыслительного процесса.              «31 октября же сегодня!» — подумал Остап. — «Но где я ещё мог встречать эту дату?» И он лихорадочно вспоминал, пока его феноменальная память не выдала разговор десятилетнего Остапа со старым моряком. Тот был не дурак выпить, а, выпивши, становился сентиментален и щедро одаривал всех встречных детей, особенно выделяя Остапа.       — Знаешь, Ося! — задушевно говорил моряк, дыша крепким табаком и сивухой. — В Омерике есть обычай, 31 октября дети ходят по домам и выпрашивают сладости. Они наряжаются, а из тыкв вырезают фонарики. Идут такие красивые, что ангелки, и конфеты получают!       Остап тогда был занят тем, что незаметно вытаскивал из кармана матроса последнюю мелочь, но разговор этот врезался в память. К тому же в гимназии он тоже об этом слышал и о ещё одном осеннем американском празднике.              — Погода тут мрачная, — задушевно обратился к своей спутнице Остап. — Совсем не такая, как в Сан-Франциско.       Эллочка навострила ушки, её живо интересовало всё, что было так или иначе связанно с Вандербилдихой.       — Подумаешь! — изобразила она равнодушие.       — А ведь сегодня такая хорошая дата, — Остап пожал локоток Эллочки. — 31 октября во всех роскошных домах Америки празднуют… — тут он напрягся, пока не всплыло воспоминание о Вилсоне, старом преподавателе английского. — Хэллоуин.       Эллочка подумала, что это какой-то еврейский праздник, но выразить своей мысли не смогла, поэтому ограничилась умеренным: «Ого!»       — Именно, что «ого»! Дамы в шикарных туалетах, кавалеры в смокингах! Все едят запечённую индейку и делают из тыквы фонарики, которые потом зажигают. Вообще в этот день принято есть от пупа! Чем изобильнее стол, тем выше положение хозяина! Неужели вы о таком не слышали? Вы ведь читаете Космополитэн?       — Хамите, — обиделась Эллочка, для которой Космополитэн был, как Библия для иных верующих, читать не читала, но любила хвастаться, что знает наизусть.       — Прекрасно! И вы, я так полагаю, устроите приём? Ведь не может же такая роскошная дама обделить вниманием этот праздник!       Он был прав, Эллочка не могла обделить неведомый Хэллоуин вниманием. Очень быстро они договорились, что Остап возьмёт на себя труд собрать достойную публику, а также помочь с меню и сервировкой. А раз за дело брался великий комбинатор, то можно было сказать с уверенностью, что праздник удастся, что, впрочем, и случилось.        ***       Остап постарался на славу. Он наведался в редакцию «Станка» к Персицкому и к знакомым Эллочки, чьи адреса она написала на удивление красивым почерком. Каждого гостя он приглашал на приём в честь глумления над загнивающим западом, а в особенности над Хэллоуином. Каждый получил инструкции одеться как можно экзотичней и принести что-нибудь приличное к столу, желательно запечённую птицу или ветчину. Старался он и на кухне. Когда выяснилось, что Эллочка совершенно не умела готовить, на помощь была мобилизована соседка баба Нюра, служившая когда-то кухаркой у промышленника Викентьева. Баба Нюра решительно отвергла заморскую индейку в пользу отечественного гуся, Остап полностью поддержал этот выбор, поэтому, получив от несчастного Эрнеста Павловича полста рублей, умчался за покупками.       Вот почему, когда Ипполит Матвеевич, немного робея, вступал в дверь шумной квартиры, он застал самое изысканное общество и самые манящие ароматы. Квартира Эллочки была украшена вырезанными из тыквы и репки фонарями, которые напоминали жуткие оскалы маньяков. Сама хозяйка, в прелестном туалете из старых штанов мужа и декольтированной рубашки, держала под руку своего инженера и давала интервью Персицкому.       — Как вам пришла в голову эта идея? — бодро спрашивал репортёр.       — Хо-хо, — жеманно улыбаясь, ответила Эллочка, Персицкий сделал пометку в блокноте.       — Вы полагаете, что западу конец?       — Знаменито!       — Прекрасно! — отозвался чуткий Персицкий.       Остап, заметив Кису, подлетел к нему, как ястреб к ягнёнку.       — Вот и вы, предводитель! Угощайтесь! — он вручил Ипполиту Матвеевичу фужер с шампанским и тарелку с изрядным куском гуся.       Вечеринка удалась на славу. Суетливый Изнурёнков допытывал Фимку Собак, почему она Собак, если очевидно, что ей больше подошёл бы Котик. Фимка смеялась и называла его гомосексуалистом, Изнурёнков почувствовал себя польщённым, он понятия не имел о значении этого слова, как, впрочем, и все остальные.       Ипполит Матвеевич много пил и много ел, а под конец вечера пытался пригласить на танец одну из тыквенных голов, но та почему-то молчала. По дороге к общежитию Воробьянинов пел какие-то несвязные бравурные куплеты, а Остап, посмеиваясь, говорил ему держаться ровнее! Великий комбинатор не был пьян, и он вёл под руки Ипполита Матвеевича с нежной мыслью, что не скажет тому о нахождении последнего стула. К чему нервировать старика? Он и так в последнее время сам не свой ходил. Лучше Остап сначала завладеет сокровищами, а потом вручит пару тысяч Кисе на пропитание и отправит его с чистой совестью обратно в город N. Хотя, может быть, и не пару тысяч, а сразу десять! Кто его знает, как жизнь повернётся! Всё же старик успел стать ему близким человеком, да и негоже обижать старость.       А в небе бледнели и гасли алмазные звёзды, обещая начало очередного серого осеннего дня.