Пробуждение

Полтора года спустя. Кибертрон.

Мерзкий писк будильника бьет по вискам с такой силой, что Рэтчет невольно вздрагивает, переводя хмурый взгляд на время. Пять утра. За окном стоит приевшийся и совсем не будоражащий сознание мрак, рассеиваемый лишь редким мерцанием Центавры и отраженным блеском энергоновых жил. Рэтчет окидывает безразличным взглядом голый рабочий кабинет, где кроме стоящего в центре стола, стеллажа, нагруженного историями болезней, и чуть скрипящего стула нет ничего. Даже окно зашторить нечем, и обнаженный металлический подоконник с неотделанными углами смотрится уж очень грустно. Оптимус советовал ему хотя бы цветок поставить или приколотить картину на серые стены, но… доктор лишь терпеливо кивал. Честно сказать, Рэтчета вообще в последние полтора года мало волнует необжитость его кабинета. Мужчина снимает очки, устало проводит ладонью по лицу и выходит из кабинета. Больница в пять утра все еще живет. Пусть медленно и чуть менее торопливо, но всюду ходят вымотанные медсестры и дежурные врачи. Рэтчет широким шагом пролетает по длинному коридору, освещаемому вытянутыми холодными лампами, сворачивает к неприметной лестнице, поднимаясь на последний этаж, и останавливается у одной единственной двери. Выдыхает сквозь сжатые до скрежета зубы и проворачивает ручку. Трехсотая палата неизменно погружена во мрак, где зелено-желтые экраны приборов освещают лишь широкую койку. Мерный писк давит на Рэтчета похуже собственной совести, но мужчина делает уверенный шаг вперед. Скрипит армейская подошва, оглушая врача. - Как она? - Рэтчет старается в очередной раз придать своему голосу хоть какой-то бодрости. - Никак, - в углу, среди смятых больничных подушек и одного тонкого одеяла, расположился хмурый рекер. Балкхед поднял на медика тусклый, наполненный беспричинным обвинением взгляд, от которого Рэтчет чуть вздрогнул. Это начинало напрягать. - Ее состояние не меняется уже полтора года, Рэтчет. - его жесткие слова бьют врача, словно тяжелая пощечина. - Кто, как не ты, должен знать, что с ней?  Рэтчет хмурит светлые брови, сглатывает слюну и адски хочет сейчас курить. Желательно что-то настолько убийственно дерьмовое, чтобы с одной затяжки самому погрузиться в блядскую кому.  - Балкхед, я не всесилен, - он поджимает губы, говоря заученными за год фразами. - Я и так стараюсь, как могу, - врач почти молит его понять, потому что у него у самого иногда руки опускаются.  Рекер разочаровано скрипит зубами, резко поднимаясь со своего места и в два широких шага преодолевая расстояние до врача. Балкхед на голову выше Рэтчета и раза так в два шире в плечах.  - Значит то, что ты делаешь…, - рекер с силой припечатывает врача к стене, от чего Рэтчет лишь тихо шипит и морщится. - Этого недостаточно! - шипит ему в лицо Балк, а после, дернув доктора за воротник халата, покидает палату.  Ретчет облегченно выдыхает, чуть ли не сползая по стене.  - Дерьмо, - шепчет врач, снимая очки и дрожащими руками протирая стекла. Все, что он делает последний год, с каждой минутой кажется ему все более бесполезным и неправильным.  Он медленно, будто боясь разбудить полутруп, лежащий в этой палате, подходит к койке. Мико уже давно перестала быть похожа на саму себя. Лицо осунулось, став совсем серым, кожа истончилась и была похожа на бумагу, розовая косичка давно сильно отросла и потускнела, но самое пугающее в этой мрачной картине…. Вены. Со стороны пореза толстые, темные и взбухшие они шли по руке вверх до плеча и сейчас уже медленно добирались до скулы. Если темный энергон доберется до мозга или сердца - Рэтчет проиграет эту гонку за жизнь.  Врач достает из кармана маленький бутылек с неоново голубой жидкостью, берет и открывает шприц и набирает около трех миллилитров. Думает…. И добирает до пяти.  - Будет очень больно, малыш, - обращается он к Мико. - Хотя тебе, наверное, все равно, - он тяжело вздыхает, с усилием вводя тонкую иглу в толстую вену на запястье. Лекарство проходит туго, из-за чего доктор вводит его постепенно. За менее чем полгода он разработал формулу, еще за полгода он сделал подобие лекарства и сейчас оно помогало лишь наполовину. Хотя бы руку ампутировать не пришлось. Однако, полностью токсин вывести из организма все еще было невозможно.  Рэтчет стеклянным взглядом посмотрел на кривую экг, выдохнул и вынул шприц. На месте прокола образовалось небольшое потемнение, которое доктор сразу прикрыл ватой.  Он встал, подходя к окну, где внизу расстилался новый город. Название ему какое-то по итогу дали, но Рэтчет настолько погряз в работе и исследованиях, что даже не удосужился узнать. Среди застраивающихся улочек, балок и каркасов мигали белые фонари и энергоновые жилы. Планета все еще залечивала глубокие раны прошлого, кровоточила, и иногда среди закатных сумерек Рэтчет невольно видел эфемерный дым военных костров. В его памяти Кибертрон все еще был мертв, поэтому всеобщую радость и восторг врач не разделял.  Взгляд его снова падает на Мико.  Нечему ему было радоваться. Если бы тогда он не пустил Накадаи в тот сарай…. Рэтчет вздрогнул от внезапного громкого стука. В палату заглянула молодая блондинистая медсестра.  - Доктор? У вас утренний обход через пять минут, а потом плановые две операции, - ее бодрый голос нарушил здешнюю устоявшуюся тишину, к которой Рэтчет почти прикипел всей искрой. Здесь, рядом с Мико, его почти никогда и никто не трогал, поэтому он мог хоть на мгновение выдохнуть.  - Иду, - тихо отозвался врач, спешно пряча в кармане бутылек с лекарством.  Дальше день проходит как обычно тошно и в суматохе. Когда Рэтчет спускается на нижние этажи к семи утра, там уже стоит фоном шум, который тут же бьет по ватным от недосыпа мозгам. На приемах у врача только солдаты с культями, контуженные и им подобные отбросы войны. Кому-то повезло - они нашли свои семьи и любовь, а кто-то - остался наедине сам с собой после всей той мясорубки, что учинил Мегатрон. И Рэтчет вынуждено остался с этими бедолагами, выслушивая их и хотя бы делая вид, что поддерживает и понимает их душевные тяжбы.  Исключительно по двум причинам автобот на данный момент занимал пост главного врача. Во-первых, Мико срочно понадобилась профессиональная помощь, дорогостоящее лечение и круглосуточный мониторинг - все это Рэтчет мог обеспечить ей только на Кибертроне. Во-вторых, никто бы бесплатно не стал тратить ресурсы и так полудохлой планеты на незнакомую (для большинства) девчонку с другой планеты, поэтому Оптимус предложил Рэтчету возглавить главный госпиталь. Как никак доктор был героем войны и… в общем-то всем было очень радостно от того, что он стал заведовать госпиталем. Всем, кроме самого Рэтчета. Операции тут тоже проводили стандартные: либо отрезали кому-то что-то, либо пришивали. Война надорвала в Рэтчета самое главное - сочувствие к чужому горю. Надорвала настолько, что чужие крики его уже не трогали. Он просто делал свою работу, особо не заботясь о том, как дальше кому-то жить без ноги или без глаза. Вот и сейчас перед ним бывший солдат с отвратительно кровоточащей раной: подорвался на старой мине, пока расчищал завалы вблизи города. - Это ампутация, - холодно бросает Рэтчет, колпачком ручки указывая на кисть. - Неужели нельзя ничего сделать? - голос у солдата не дрожит, и смотрит мужчина жестко прямо на доктора. Будто в душу заглядывает и ждёт, что врач ему на колени выблюет новую часть руки. - Протез поставишь, - Рэтчет кивает в сторону мельтешащего в коридоре Нокаута, который как раз неплохо умеет пришивать металлические культи таким вот «везунчикам», и записывает что-то в медицинской книжке. На этом душевные беседы врача и пациента заканчиваются. У Рэтчета перед глазами уже какой день перманентно пелена усталости, но он упрямо рисует свои подписи под новыми операциями. Только тошнота к горлу от такой работы подступает, и первое, что доктор делает, когда дверь его личной комнаты издевательски захлопывается за спиной, идет в ванную. Умыться. А потом мужчина открывает свой личный ноутбук, который еще со времен земной базы остался, и утопает в самолично выведенной формуле. За полтора года он выяснил, что слабый раствор энергона с рядом разжижающих местных препаратов способствует снижению концентрации темной материи в сосудах человека. И первое лекарство колол Мико на свой страх и риск в надежде на то, что это не убьет ее окончательно. Колол по мизерным дозам, давая организму адаптироваться. За полтора года стал чередовать три и пять миллилитров. Показатели Мико стабилизировались, но большая концентрация данного раствора могла сказаться на человеческом организме весьма плачевно. Человек и кибертронец, несмотря на большую схожесть, имели ряд отличий. И самое главное - наличие искры. Искра не только была причиной долголетия кибертронцев, но и еще служила неким мощным фильтром от темного энергона, прогоняя его через себя и очищая. Поэтому Рэтчет пришел к тому, что стоило изобрести нечто, отдаленно напоминающее данный «фильтр». Ради его создания он убивал свои тихие ночи и каждую свободную минуту. Врач дрожащими слабыми пальцами отодвигает ящик стола, доставая оттуда сигареты и простенькую зажигалку. Закуривает, чувствуя, как на языке оседает горький табак. Взгляд Рэтчета медленно плывет по комнате, безразлично рассматривая голые стены и пыльные полки, пока не достигает одной одинокой тумбочки, на которой под стеклом лежит искусственная искра.  В горле пересыхает. Сколько он отсрочивает операцию для Мико? Месяц? Два? Все только потому, что сам боится. Если он не справится, кто его быстрее придушит? Балкхед или он сам себя?  - Подготовьте третью операционную на завтра, - севшим голосом говорит в коммуникатор врач.  - Какая палата? - в ответ звенит голос блондинистой медсестры.  - Трехсотая, - он проглатывает жгучую панику, не сводя взгляда со стеклянной коробочки. Сейчас или никогда.

***

Она стала ненавидеть солнце, потому что оно было «тут» всегда. Каждый ебанный день, каждую минуту и секунду оно светило ей в глаза, будто желало выжечь слизистую. Мико прикрывает полупрозрачным шелковым платком, который она купила на рынке, лицо и откидывается назад. Сырая земля холодит спину, и колется трава под лопатками. - Мико? - снова этот голос. Такой желанный и вместе с тем ненавистный. Накадаи ногтями впивается в почву, чувствуя, как рыхлая земля остается под ногтевой пластиной. - Ты что делаешь? - Гуляю, - отстраненно отвечает она, вслушиваясь в шелест высокой неоновой зеленой травы. Уилджек подходит к ней ближе, шурша армейскими штанами, и в нос Мико ударяет ядреный четкий запах пота и мужских духов. Хотелось сблевать приторное чувство начинающейся паники от нахождения мужчины рядом. Мико думала… Мико хотела думать, что она в порядке. Ведь ебанный сраный урод Тревис не должен был и на миг всколыхнуть что-то в ее душе. Уилджек садится рядом на хрустящую траву. Мико подавляет желание тут же сбежать прочь. Ебанный, сука, сраный Тревис ее сломал. Внутри, где-то очень близко к сердцу, оторвал нечто нужное и необходимое. Мозолистая огрубевшая ладонь гладит Накадаи по голове, снимает платок, вызывая стадо холодных мурашек, что бегут по плечам, и девушка жмурится. Сквозь веки все еще жжет солнце. - Пойдем в дом, - тихо командуют ей на ухо. И Мико еще сильнее сжимает кулаки, вырывая траву с корнем. Она знает, что ее там ждет. Еще один пресный секс. Еще одна личная пытка, которая закончится так же, как и предыдущие - полным расколом очень нужного спокойствия внутри. Над ухом вздыхают, шуршит трава и Накадаи на руках относят в дом. Она все никак глаза открыть не решается, поэтому каждое прикосновение чужих пальцев чувствует отчетливо сначала на своих плечах, потом у ключицы и ниже… под грудью. А когда Джеки снова нежно проводит там, чуть надавливая и растирая скудные капли смазки, Мико задыхается и впервые перехватывает мужскую ладонь. - Я хочу спать, - страшно врет ему. - Но сейчас только четыре часа дня, - на нее с «любовью» смотрят пронзительно голубые глаза. - Я устала, - повторяет она и радуется, когда ее оставляют в покое. Мико взяла привычку лежать с закрытыми глазами и вечно чего-то ждать. Так и сейчас. Она почти утонула в мягком матрасе и пушистых одеялах, слушая сладкие трели птиц и шум ветра. Они всегда были одинаковые, будто искусственные, записанные на магнитофон. Накадаи пролежала так час или два, пока привычная тишина не стала прерываться отвратным мерзким монотонным пиканьем. Мико сначала поморщилась, пытаясь отогнать от себя столь надоедливый звук, но он только усилился. И когда она открыла глаза, то перед ней предстал серый незнакомый потолок с яркой тонкой лампой.