Не боится знать греха

Ты мне в глазки посмотри, Что горят светлей зари: Как с таким небесным взглядом Угощать пришельца ядом? «А у нашей королевы есть вкус… Это меня всегда забавляло, Её Величество так носится со своей девственностью, а толпа женихов всё не редеет и теперь, когда наша добрая королева Бесс уже совсем не так молода и свежа, как раньше. Мне смешно. Смешно, когда низкий люд велит своим жёнам не поднимать ресниц, а знать, что надувает губы и чванится замками и угодьями, швыряет расшитые плащи, отороченные мехом в лондонскую грязь, чтобы Её Величество удостоила чести топтать их ногами . Ах, мужчины-мужчины, лживые, лицемерные твари, вообразившие себя хозяевами жизни… Хорошо, что сейчас здесь нет М. Она бы расхохоталась тысячью изумрудных искр. Да, Роберт Дадли, граф Лестер, я гляжу на вас. Говорят, добрая королева Бесс не любит никого так сильно, и всё же не оценила вашей жертвы. Не стали ли вы вдовцом, чтобы очистить путь для своей обожаемой госпожи? А она, вот же неблагодарная, замуж за вас не пошла — ах, какая дрянная, гадкая женщина! Ей бы душой смутиться от верноподданного, который ради её прелестей (ведь кому не придаст прелести мантия и корона, правда, милый граф?) не пожалел собственной жены… Аааа, понимаю, понимаю, это всё только вздор, грязные сплетни, всем ведь известно, что леди Эми всего лишь неудачно упала с лестницы. Простите мой злой язык, Ваше Сиятельство! Но ведь кому подобает иметь дело с грязью больше, чем ведьме?.. Вы рассказали мне всё, но уходить не торопитесь. Неужели мои мысли так смутили вас? Мне всегда казалось, что мужчины, подобные вам, не ведают стыда. Или вам не нравится, что я так пристально разглядываю вас? Ведь Ваше Сиятельство не алмаз у ростовщика в лавке, чтоб вертеть им, как вздумается, прицениваться… Скромничаете вот всё, под плащом от меня прячетесь… не иначе, боитесь, что съем и косточки ещё оближу. А наши господа — вот буквально сегодня поутру, когда я купалась, подвернулся мне тут один праведник… а, неважно. Тут во всей округе не встретишь такого целомудренного мужчины, как вы. Целомудренного, воспитанного, приученного сидеть у ног госпожи… что может быть приятнее? Другая женщина уже выдрессировала вас за тридцать лет, и вам не придёт в голову взбрыкивать или вставать на дыбы, когда вас ободрительно похлопывают по бокам. Это хорошо, это очень хорошо. Грех не воспользоваться её трудами. А то, что у вас борода с проседью — ничего страшного. Чем дольше простоит вино в монастырском подвале, тем оно вкуснее. Мне б только заглянуть под ваш капюшон… хочу посмотреть, не поредели ли у вас волосы от прожитых лет… а может, и от неудовольствия Её Величества… Я ведь всё равно не поверю, что страстно влюблённая женщина, облечённая властью, никогда не таскала Ваше Сиятельство за кудри. От избытка чувств, разумеется. Может быть, поэтому вы пришли именно ко мне. Ведь мы с вами ужасно похожи. Оба мы знатны и сильны до тех пор, пока хорошо несём свою службу и наши хозяйки всем довольны. Просто у моей волосы отливают серебром, а у вашей — золотом, и вы мужчина, а я женщина, вот вы и мните себя влиятельнее и могущественнее, и не я вам, а вы мне предлагаете покровительство. Сколько же у наших хозяек таких, как мы с вами, Ваше Сиятельство? И не в том ли величайшая мудрость, чтобы сделаться у них не единственным, а незаменимым? И вы разгадали за тридцать лет этот секрет, верно? Поделитесь же и с бедной вдовой, не будьте скаредным. Вы ведь и сами вдовец, граф, и такой же безутешный, как я сама. Боюсь даже, не увидите ли вы моего отражения, если посмотритесь в зеркало у меня на стене. А раз уж мы так похожи, не следует ли нам держаться вместе, Роберт? Ро-о-оберт… Вы не против, если я буду так вас звать? Нет? Вы возражаете? Предпочитаете, чтоб вас звали Вашим Сиятельством? А ещё бы лучше Светлостью? А там — чем, говорят, не шутит лукавый — ведь я знаю, как бы вы желали сделаться «Величеством», только надежда ваша всё тает и тает, как снег на огне, чем больше у вас борода серебрится, а ваша вечно девственная возлюбленная белилами морщины замазывает. Но вы-то за неё не тревожьтесь, вокруг неё и в триста лет будут юнцы кружиться, один другого лучше, не то Дионисы, не то Аполлоны. А в вас-то, старенького, седенького, кто же теперь влюбится?..» Насмешливая мысль приводит ведьму в восторг. Щекотливое, карамельное сочувствие овладевает ей, так хочется нашептать неудачливому претенденту на трон что-то утешительное, чего он вряд ли дождётся от скупой на ласку королевы. Да и к чему теперь королева, когда в этой комнате и без неё их двое?.. С усмешкой обронённая в первую минуту просьба графа Дадли вновь свернулась вопросительным знаком в мыслях отнюдь не безутешной вдовы: «Полагаю, вы не будете против, если я буду называть вас настоящим именем?» Не леди Норфолк. Роксана… Роксана Монтгомери… — И что же может мне подсказать это ваше фамильное чутьё? — хитрая Ро не ошиблась, её собеседник и сейчас говорил с тенью неверия в голосе. Какая-то часть сознания, быть может, стоявшая на страже его рассудка, всё ещё желала отрицать колдовскую силу, желала воочию убедиться, что это лишь басни, которыми можно пугать детей и невежественных йоменов, и верить в них образованному человеку так же нелепо, как нелепо католику сомневаться в догмате о Непорочном зачатии. Другая же его часть была раздираема грешком, от которого нет спасения ни графу, ни крестьянину. Любопытством. — А вы желаете… всю правду знать… Ваше… С-с-сиятельс-с-ство?.. Придвинувшись к мужчине поближе, Ро…ксана, сейчас только Роксана опускает руку на его плечо и, прильнув поближе к уху, что-то шепчет ему — щекотно, неразборчиво, со смешком. Губы ловят жемчужную серьгу у него в ухе и с текучим наслаждением посасывают, воображая, будто ласкают саму Перегрину . Совсем близко на виске вьётся уже заснеженный сединой локон, столько раз, надо полагать, находивший приют в руках Её Величества, когда им вздумается с нежностью любящей матери приласкать кого-то из подданных. Как всякая мать, Её Величество пристрастна, и выделяет одного из своих сыновей куда больше прочих. Но тепло мужчины уже не соблазнит ту, кого принимала смерть в свои ледяные объятия: Роксана упорно обводит языком жемчужную поверхность серьги, словно слезу, из которой хочется напиться, как из ручья. Зубы игриво зажимают свою добычу, пока язык следует выше, добираясь до россыпи бриллиантов. Об изголодавшемся человеке говорят — так смотрит, что слюнки текут… слюнки теперь блестят и на сверкающих камнях, кажется, ставших ещё ярче после того, как побывали во рту у ведьмы. Может быть, теперь ими можно отравить каких-нибудь лютых врагов? Мало ли недоброжелателей у того, кто властен над сердцем королевы? Растопите же ваш жемчуг в самом кислом вине и поднесите тому, кого больше всех на свете желаете увидеть на смертном одре. Но прежде, прежде… отпейте его сами, граф. Не тревожьтесь, для вас вкус ведьмы не будет опасен. Ведь в вас самом столько колдовской отравы, что вы отделаетесь разве что лёгким головокружением. Какой же силой владеете и вы, если за три десятилетия сумели не надоесть женщине, вольной бросить к своим ногам всякого, до кого дотянется её скипетр? Должно быть, вы оч-ч-чень хороши на деле, а, Ваше Сиятельство?.. Проказливое ведьмино жало тянется выше, наслаждаясь безнаказанностью момента, пока… случайно… не задевает губами мочку его уха. Непрошеное прикосновение заставляет Роберта Дадли дёрнуться и отстраниться. На спокойном лице вспыхивает вопрошающее смятение: качнувшись от его движения, серьга, смазанная языком скучающей аристократки, ударяется об его щёку. Метка ведьмы. Очень сильно смахивающая на поцелуй. Не сумев пересилить себя, граф стёр след её шалости рукой в чёрной перчатке. Нахмурился. — Теперь Вашему Сиятельству известна самая главная тайна, — а безутешная-то вдовушка даже не пытается скрыть довольную улыбку. Век бы твоим смятением, Ваше Сиятельство, любовалась. — Все женщины на самом деле ведьмы. Просто от вас, мужчин, хорошо скрывают, чтоб вы им легче верили и за дурочек их несмышлёных считали. А мы, чуть они только за порог, в пляс пускаемся, ветер в косы заплетаем и в полнолуние звёздной пылью в реке умываемся, — слышала бы М. эти россказни, вот бы потеха ей была! А Вашему-то Сиятельству, гляжу, не до смеха. — Только вы никому не говорите, что я вам самое сокровенное женское раскрыла. Мужчинам про то знать нельзя, а кто узнает, тот всякую женщину власти над собой заветной лишит. А сама уже и в реверансе присела, и глаза кротко долу опустила — словно и впрямь всей ведьминской силы вмиг лишилась — ни дать, ни взять смиренная овечка. Граф покровительственно усмехнулся: — Вам нечего бояться, Роксана, я не выдам вас. — Как мне благодарить Ваше Сиятельство за доброту?.. Мужчины… Если уж фаворит самой королевы так податлив её словам, может, вы на что-нибудь и сгодитесь. Не ложиться ведь безутешной вдове в постель одной в холодные ночи, когда М. не будет рядом. «Нет уж, Роберт, теперь-то я вижу, что вас без помощи никак оставлять нельзя. Столько лет при дворе состоите, а всё как дитя какое — что ни скажешь, всякой небылице верите. Придётся и впрямь ввязываться в эту вашу авантюру в Стратфорде-на-Эйвоне — пропадёте ведь вы без меня, бедный, доверчивый, хоть и сами пока про то не догадываетесь. А мне, право, жаль вас будет в могилу прежде времени проводить. Несправедливо ведь выйдет, что вы на моё искусство седьмой в роду дочери всласть налюбовались, а я вашего вкусить не успела».