***

      В супе была земля.       Точно земля, самая настоящая.Рассыпчатая почва, горькая и хрустящая на зубах. Полинка выплюнула комок на салфетку и вытерла рот, надеясь, что остальные не заметят. Семейные ели из вежливости, и она по глазам видела – вот скривился, но проглотил ложку грязной жижи отец, вот закашлялась мама, сдерживая рвотный позыв. Суп готовила бабуля, а обижать бабулю было нельзя.       – Никаких волнений, – сказал тогда доктор, выписывая её из интенсивной терапии, – Покой, покой и ещё раз покой. Вы же не хотите после произошедшего лично свести её в могилу?       Снова, явно хотел добавить он, и это снова повисло на его губах вязкой паутиной. Случай был вопиющий, на ушах стояло всё отделение, и их счастье, что слух не просочился в газеты или, упаси боже, к местным паршивым блогерам. Только представить, какие бы заголовки вышли... По и Стокер нервно курили бы в сторонке, а то, пожалуй, и сами сунулись бы за интервью.       Бабуля не знала ни По, ни Стокера. Она, дитя давно сгнившего СССР, была человеком практичным до зубовного скрежета. Жизнь её, долгая и упрямая, не отличалась компромиссами: голод и нищета, учёба на врача – достойную профессию советского гражданина, свадьба, дети, внуки, дачная картошка и Жигули. Простая, понятная, хоть и нелёгкая линия судьбы. Железная бабулина воля, казалось, сама выпрямляла её – да и судьбы всех вокруг тоже.       Вот и сейчас выпрямила. Да так, как не ожидал никто.       – Дочь, приезжай, – услышала Полинка в трубке одним вечером всхлипы, – Приезжай, бабуля... Того...       За рыданиями мамы быстро стало ясно, что к чему. Сердечный приступ, инфаркт. Смерть. Предсказуемая, циничная черта между датой рождения и тем июльским днём. Неожиданностью она не была: бабуля причитала о ней лет десять как, охая и зазывая к себе.       – Отмучилась Алевтина Иванна, – выдохнул отец в прохладном, сыром, как устричная раковина, зале морга. Народу на прощании была тьма: бабулино звание главврача означало море благодарных пациентов, большей частью таких же дряхлых, как она, призраков ушедшей эпохи. Когда-то Полинка видела их на юбилеях и свадьбах, и в центре стола, в самом сердце этой шумной, пёстрой от изъеденных молью трикотажных тряпок толпы всегда была бабуля, маленькая, сухая, визгливая, как чихуахуа.       Теперь вместо стола был красивый, тёмного дерева гроб. Чистенькая, будто святая, с полоской икон вокруг пожелтевшего лба, бабуля лежала со скрещенными руками на груди, сжимая заранее купленный образок.       – Сдались ей эти иконы...       – Надо так, – опухшая от слёз, пробубнила мама, когда они выбирали иконки в похоронном бюро. Уже потом Полинке сказали, что на могилу придёт батюшка из местной церкви с полным пакетом услуг. Отпевание обошлось в месячную зарплату отца, если не больше.       – Кому надо? Ей? Она верила, что ли? Не смеши, ма-       – Попререкайся мне тут! Сказала же, надо! Станешь старше, поймёшь!       Так что теперь член комсомола, активистка райотдела, ударник коммунистического труда Алевтина Ивановна лежала, увешанная лентами с распятиями с ног до головы. Удивительная штука смерть: хочешь, не хочешь, испугаешься, не чужой, так собственной. Бабулю Полинка не любила, но от вида её, остывшей, бесповоротно холодной, нехорошо сжало сердце.       И вдруг бабуля села. Словно и не лежала секунду назад, окоченевшей. Откашлялась, отбросила образок, деловито повертелась в похоронном саване – и возмущённо завизжала:       – Эт-та чего такого вы здеся устроили?!       Что было дальше, Полинка почти не помнила. Суматоха, шум, гам, несколько обмороков, спешно вызванные медики, мама с пузырьком нашатыря... В больнице постфактум нарисовали диагноз «летаргическая кома» и заверили, что такого у них не случалось последние лет сто. Бабулю окрестили медицинским чудом, а кто-то и вовсе заикался о первом зафиксированном воскрешении после Иисуса Христа.       «Почему ищете среди мёртвых живого? Его здесь нет, Он воскрес!»       Вот только воскресла не та сухонькая старушка, что нянчила Полинку с пелёнок.       И не сказать даже, что было не так. Те же застиранные халатики и тапочки, тугой узел чёрных, почти не тронутых сединой татарских волос. Большую часть времени бабуля, как и раньше, проводила у телевизора, вывязывала в покойном молчании носки или чехлы для пухлых диванных подушек. Странно, думалось сперва Полинке, какое ещё молчание от бабули. Крикливая, голосистая главврач отделения как будто в один миг лишилась голоса, перешла на тихий, вкрадчивый полушёпот. Конечно, восемьдесят лет – не шутки, на других возраст сказывался и хуже, но последние лет пять характер бабули неуклонно приближался к меркам полицая гестапо. А тут вдруг – наоборот, поблёк.       Словно жизнь из неё всё-таки забрали, но оставили оболочку. И внутри этой оболочки появилось... нечто.       Она потом и кричать всё-таки начала. Тоже по-другому. Вскинется, затрясёт мелко головой, каркнет громким, птичьим граем, и дальше – вяжет, вяжет себе, только спицы мелькают. Жуткий, нечеловеческий крик... Кричала она и по ночам, и под утро, и звуки, раздающиеся из-за потрескавшейся двери её маленькой комнатки, заставляли все волоски на теле встать дыбом.       – Что-то болит, видать, – мрачно констатировал одним утром отец, щеголяя красными от недосыпа белками глаз. – Может, подольше её оставить стоило, Раис. Проверили бы её получше. Зря мы поторопились.       – Оставить? Да на кого? – всплеснула руками мать, – На этих? Ты видел, что там за санитарки, Толя? Видел? Да им себя не доверишь, а её, в её-то возрасте? Хочешь, чтоб как эти, на западе – сдать и забыть?       Первой не выдержала кошка. Молоденькая и глупая Муська, всегда любившая полежать в бабулиных ногах, испещрённых тромбозными язвами, стала обходить её комнату за версту. То дугой выгнется, то зашипит и убежит прочь под кровать... Бабуля по деревенской привычке кошку не замечала, но и не обижала, так что и Полинка не беспокоилась. Мало ли, пугается животное громких звуков.       Пока Муська не пропала. Не сбежала в подъезд и даже не выпрыгнула из окна – исчезла прямо в тот вечер субботы, когда все были дома. Захлёбываясь рыданиями, Полинка проверила все шкафы и антресоли, даже в барабан стиральной машинки залезла, ожидая страшной находки.       – Успокойся ты, посидит да и выйдет, – утешала её мать, но, кажется, сама не верила своим словам. И почему-то странно, с затаённым волнением поглядывала на бабулю. Та, как обычно, увлечённо вывязывала узор на подушечном чехле, с улыбкой погружённая в мир мыльных опер на стареньком телевизоре. Ни дать, ни взять, Божий одуванчик.       Только в уголке сухих старческих губ засохло бурое пятнышко. Борщ, наверное.       – Муся, Муся, Муся! Кс-кс-кс!       Но Муся не вышла. И не выйдет, поняла через пару дней Полинка. По странному совпадению, она заметила – пропала Муська ровно на девятый день после не случившихся бабулиных похорон. Первую дату, обязывающую явиться на кладбище.       На кладбище, ясное дело, никто не поехал, но дел от этого меньше не стало. Разобраться с возвратом денег за непревиденную отмену – это, по меркам похоронного бизнеса, форменное издевательство. Будто у них каждый день вставали из гроба, подумаешь ли. А ещё был священник и отпевание, за которое уже внесли кругленькую сумму, и эту сумму мать со странным упорством решила оставить.       – Пойдёт пожертвованием! Батюшке лишним не будет!       – Ты издеваешься, Раиса?! Пятьдесят тысяч, сейчас? Мы что, по-твоему, олигархи?!       – Вот всегда так с тобой, Толя! – прикрикнула мать, взвинченная за доли секунд. – Ни о чём не заботишься, лишь бы пожрать получше, прости господи! А о душе ты думаешь?! О душе, скотина такая?!       – А ну замолчи, тупая ты башка!       За воплями размеренным аккомпанементом встряла бабулина ложка, стуча металлическим звоном по тарелке. Ребёнок войны, она всегда ела с какой-то дикой, животной жадностью, яростно щёлкая вставной челюстью. С аппетитом она отправила прямо в рот ложку с горсткой земли и, ничуть не морщась, прожевала.       Полинка посмотрела в свою тарелку. Вытащила чёрный комок и положила на голубой фарфоровый обод. Отвращение дорисовывало, как в комке шевелились крохотные, белёсые тельца червей.       – Так, с тобой говорить бесполезно, – не выдержал отец и, кряхтя, выбрался из-за стола. Скоро он закопошился в коридоре, натягивая куртку, и, щёлкнув входной дверью, был таков.       – Я тоже пошёл, – вскочил старший брат Мишка, отставляя тарелку, – Было вкусно, ба, но я это... Сессия, все дела...       – Иди-иди, грызи гранит науки, – визгливо пропищала бабуля, – Может, хоть не в папашу пойдёшь!       От Полинки не ушло, с каким отвращением – нет, ненавистью – она проводила взглядом Мишку. Тарелка его оказалась нетронутой. Весь обед Мишка старательно изображал, что ведёт крайне важные деловые переписки в телефоне, и ему не до еды. В умении притворяться он вообще был мастером спорта, и притворство это касалось чего угодно, от девчонок до учёбы.       Казалось, уж кого-кого, а его поколебать ничего не может. Долговязый двадцатилетний обалдуй с козлиной бородкой на худом цыплячьем подбородке, он днями пропадал за компьютером и нечасто вылезал из своей берлоги. Не скажи ему, что бабушка, вообще-то, умерла – пусть и не совсем – он, может быть, и не заметил бы.       Впрочем, у её брата было другое ценное свойство. Мишка был скептиком. Попробуй, скажи при нём что-то про гороскопы или таро – засмеёт. Он был неглупым, так казалось Полинке, при всём его разгильдяйстве. Уж он-то точно мог найти объяснение всем творящимся странностям.       Кто-то же должен.       – Миш, а, Миш...       За стуком в его дверь последовало глухое ворчание.       – Чего тебе, мелочь?       – Ты, это...       – Да заходи уже, что стоишь! Ну, что случилось-то?       И она выложила. Прямо тогда, после обеда, в его маленькой, провонявшей нестираными носками спальне. Как на духу, всё, что думала, понятным Мишке языком. Что не может быть так, что медики констатировали смерть, что тело видели десятки работников, что оно, в конце концов, лежало в холодильнике при температуре, при которой, даже будь живым, замёрзнет. Что не просто так исчезла бедная Муська.       – Скажи мне, что я не схожу с ума, – просипела Полинка после долгой тирады. Устал от вязкой слюны рот, и казалось, на зубах до сих пор хрустит земля. Мишка смотрел на неё долго, внимательно, словно взвешивая и проверяя на вшивость каждую мысль.       Вдруг он засмеялся. Заржал, противно и издевательски, как умеют смеяться только мальчишки, сколько бы им ни было лет.       – Завали, – огрызнулась Полинка, но он не унимался.       – Угораешь, что ли? Ещё чего выдумаешь, что вурдалака завели? У-у-у, бабуля-зомби! – он ткнул её в бок, и она небольно треснула его по лбу.       – Я не шучу! По-твоему, нормально, что она пережила морг? Сколько там температура, минус десять? Ты бы пережил такое голышом двое суток?       На это Мишка угомонился и подвис, задумавшись над ответом. Шестерёнки мыслительных процессов ожесточённо крутились в сальной черной голове. Волосами, длинными и густыми, он пошёл в бабулю, и, как позволил возраст, немедленно отрастил рокерские патлы. Мыть их крутизна уже не позволяла.       – Не, гонишь, – наконец, задумчиво сказал он. – Да не может этого быть. Говорили же, врачебная ошибка...       Пальцы его застучали по клавиатуре. Замелькал по поисковой выдаче курсор. «Редкая аномалия диагностики», тут же заметила ответ на свой вопрос Полинка, «зафиксировано несколько случаев короткой комы, ошибочно принятой за смерть».       Но почему тогда бабуля не проснулась раньше? При медиках и полиции, в карете скорой, везущей её в морг? Когда угодно, но не в гробу?       – Видишь, а ты страху нагнала! – прыснул брат, – Всё, не мешайся! И закрой дверь!       Ладно, может, Мишка и был прав.Ведь бывают похороны заживо – как у Гоголя, кажется? Не просто так она когда-то шерстила Википедию, читая про гробы с колокольчиками. Если кого-то хоронили заживо, он звонил в этот колокольчик, надеясь, что его вытащат. Да, наверняка и здесь что-то подобное...       Страхи или нет, с бабулей надо было жить дальше. Хлебать суп, вылавливая земляные комки, терпеть крики, а утром идти в школу с каменной от недосыпа головой – хочешь, не хочешь, а ЕГЭ на носу. Текст учебников расплывался перед глазами, и в голове крутилось что угодно, только не уроки... По ночам Полинку сковывал необъяснимый, леденящий ужас, словно и не в своей кровати она заснула. Словно не им больше принадлежит их старенькая четырёхкомнатная квартирка на окраине.       Страх, как зараза по воздушно-капельному, передался маме. В один день Полинка заметила в квартире несколько икон. День, как назло, субботний, майский, жаркий, почти обещание близкого лета. Отец на рабочей смене, Мишка на парах, в доме только женская половина и потрескивающий от сериалов телик... В сумрачной, зашторенной от солнца квартире стояла прохлада и розоватая полутень.       Не в такой день Полинка ожидала увидеть целый алтарь в гостиной, прямо на полке над продавленным бархатным диваном. Пять икон, одна больше другой, уставились на неё чёрными оливками масляных глаз.       – Это ещё зачем?       – Уроки иди учи, – отмахнулась мать и зажгла лампадку перед образом посередине. Здоровенная икона, должно быть, вне одну тысячу деревянных, не блистала художественным сюжетом. Поблёскивая позолотой, на Полинку пронзительно, с мрачным укором, смотрел Христос. Так обыкновенно смотрели сержанты из отцовских Ментовских войн.       Ты ведь тоже это чувствуешь, хотела сказать Полинка. Что-то здесь не так. Что-то, блин блинский, поменялось в доме, когда бабуля вернулась.       А вернулась ли?       – Я в церковь схожу, – вдруг сказала мать, – Батюшке Сергию напишу документы на пожертвование. Полин, ты последи за бабулей, хорошо? Укол поставить не забудешь?       Как же, уколы. Всё прошлое лето её учили колоть положенные лекарства в бабулино рыхлое тело. Ссохшееся от лет, оно напоминало Полинке старый матрац, пока она неумелой рукой пронзала его иглами шприцов.       – Да смотри, чегой творишь! – шипела бабуля, – Косорукая, чтоль? Эх, Полинка-Полинка, полынь-трава! Замуж тебя кто такую возьмёт?       А теперь... Теперь всё иначе. К бабуле её после больницы толком не подпускали, да и она сама не горела желанием.       – В церь-ь-ковь?–встряла бабуля. Высокие ноты её голоса, надтреснутого и писклявого, резанули слух, как расстроенное пианино. И откуда столько недовольства? Нет, раньше и по церквям они не бегали, но и бабуле, кажется, было на такие вещи всё равно. Звучала она так раздражённо, словно мать собралась уехать от них в другой город, не меньше.       Полинка посмотрела на неё: маленькое старушечье тельце в застиранной ночной сорочке дешёвого хлопка, в мелкий, советский ещё цветочный узор. Тапочки-чуни с меховой оторочкой. Узловатые, трясущие, скрюченные от бородавок пальцы, согнутые в хищном птичьем захвате. Сухое, широкоскулое, строгое лицо, совиное, что ли. Раньше бабуля и очки носила в пол-лица, точно, как сова. Сейчас уже бесполезно, – глаза, подслеповатые от катаракты, белые-белые, и жемчужные бельма их пронзительны и страшны. Ведь не видит она тебя, и в то же время видит насквозь, со всеми твоими слабостями и болями.       И знает, что, как ни пытайся, не сможешь ей дать отпор. Онемеешь, замнёшься, сбежишь, но не ответишь. Побоишься авторитета старших.       А теперь и этой зловещей силы, пришедшей в дом незримой, липкой плёнкой.       – Пральна, иди-иди, доця! А мы с Полинкой посидим, – и она бросила в сторону Полинки такой взгляд, что по коже прошёл мороз.       Щёлкнула входная дверь за матерью, лязгнув железным занавесом. Вот и всё. Впервые она оказалась с бабулей наедине, с того злополучного дня... А сколько дней-то прошло? Три недели? Больше? Тридцать, нет...       Сорок дней, неожиданно поняла Полинка. Ровно сорок.       – Подмогни мне, Полиночка, – услышала она вдруг старушечье шамканье, – Не могу здесь. Дурно-то мне, от смраду энтого, надухарилась опять Раиска...       Вот только мама не душилась, она сама видела. В гостиной, да и в коридоре, густо, дымно пахло только одним–деревянным, пряным духом ладана. Поколебавшись, Полинка покорно подала бабуле локоть, а внутри всё сжалось от нехорошего предчувствия. Она ведь и не касалась её толком... после. А что, если вдруг-       Бабулины узловатые пальцы оказались тёплыми. Только странно как-то, – она однажды трогала ящерицу, погревшуюся на солнце, и ощущения были схожими. Не родное это тепло, не естественное. Да  и пальцы у неё какие-то другие, ногти чёрные, как плесень и гниль. Никогда Полинка не видела таких ногтей. Один, надтреснутый, как горелый в костре уголёк, расслоился, и сухой воск ногтевой пластины обнажил тошнотворное сероватое мясо.       Не помнилось ей у бабули таких ногтей. Врач, всё-таки, по старой памяти руки держала в чистоте. В желудке неприятно заскребло.       – Чевой пялишься? Подмогни, говорю, – пропищала требовательно бабуля, и Полинка, не удержавшись, плюхнула неуклюжее тело на скрипучую советскую тахту.       От падения её окатило прогорклым смрадом старческого жилья. Куда там лампадке!Запахло всем и сразу: острым, травянистым спиртом валидола, слизским жиром мази для ног, нашатырно-кислой горечью простыней с пятнами мочи... Бабуля, впрочем, и виду не подала, устраиваясь, как следует, на тахте. Щёлкнул пульт, завыла скрипка вступительной мелодии к очередной мыльной опере.       – Укольчик до обеда поставим, – важно провозгласила она, – Руки-то помой, бестолочь. Ампулки на столе.       Обычное «бестолочь» задело, разбередило внутри колкую обиду, но обижаться было некогда. Распоряжения в доме выполнялись беспрекословно, и Полинка принялась суетиться, то промывая руки, то надевая положенные перчатки и готовя стерильные шприцы. А холодно-то в комнате как... Вроде бы летний день, а тут – как в погребе, спасибо кирпичной кладке дома. Руки в перчатках стянуло судорогой, подёрнуло открытую кожу мурашами. Нет, зря она сравнила этот холод с погребом.       Как в морге, услужливо подсказала память.       – Не простынешь, бабуль?       – Закаляться надо, – причмокнула вставной челюстью та. – Не жрёшь ни черта, вот и мёрзнешь. Долго балакать будем с тобой? Ты смотри-то, бежит уже лекарство...       С деловитой уверенностью она принялась расстёгивать замызганный халатик – уколы от артрита ставились прямо в живот. Показались обвисшие, сморщенные от долгого кормления троих детей груди, тёмные, как подгнившие айвы, выпуклый обод рёбер. Горькое, брезгливое напоминание о том, во что превращается рано или поздно юность. Полинке говорили, бабуля была красавицей – маленькой, ладной спортсменкой-комсомолкой. Разгляди теперь эту красавицу в рыхлой, иссушенной, как старая резина массе...       Только вместо отголосков бабулиного прошлого Полинка увидела другое.       От самого горла до сморщенного, безволосого, как у ребёнка, паха шёл длинный, плотно зашитый разрез. Точь-в-точь такой, какой делают на вскрытии. Полинка знала–сама читала бабулины медицинские учебники. У пупка шов слегка разошёлся, являя наружу сероватую ткань гниющей кожи. В складках её, белея письмом с того света, угадывались кусочки торчащей ветоши.       Полинка знала. Знала, что бабулю вскрывали, как положено экспертизой.       Не знала она, что за тварь лежала теперь перед ней.       – А-А-А-А-А!– заорала она и бросилась изкомнаты прочь.       Зомби, зомби, почему-то глупо колотилось в голове голосом Мишки. Ноги, свинцовые, босые, несли вниз по грязным подъездным ступенькам, съезжали пятками по бетону и окуркам. Она не слышала, захлопнулась ли дверь, она вообще ничего не слышала – только отчаянный стук сходящего с ума в дикой скачке сердца. Мелькнуло кривое «Пятый этаж». Полинка остановилась, задышала надрывно, сплюнула вязкие пузыри слюны.       И вдруг услышала. Не медленное и зловещее, как в ужастиках. Быстрый топот пластмассовой подошвы тапочек-чунь. Только было их на слух не двое, даже не четверо. Да и подумать, сколько, не хотелось.       – Эх, Полинка, Полинка, ПОЛЫНЬ-ТРАВА! – взвыло нечто животным рёвом где-то над головой. Не помня себя, Полинка бросилась прочь. Куда угодно, к кому угодно, лишь бы – на свет, к людям!       – ПОМОГИТЕ! – заорала она, выпрыгнув кузнечиком из подъезда, – УБИВАЮТ!       Двор сразу успокоил, ободрил свежим майским воздухом и солнцем. Как будто не может ничего страшного происходить при таком ослепительно синем небе, в таких ярких, кислотных, как от таблетки ЛСД, цветах. Она сама не пробовала – Мишка рассказывал. Зараза, лучше бы наелась колёс и отключилась. В глюки больше бы верилось...       – ПОЛИНОЧКА-А-А-А! – заревело за спиной под писк домофона.       Куда, лихорадочно думала Полинка, улепётывая от неизвестности по двору. Куда бежать-то? К отцу на работу? В центр? А деньги-то не взяла, умница. Может, к ментам? Поверят, тоже. Они и с обычными-то исками разворачивают, а здесь посмеются только. Нашла себе монстра средь бела дня...       – ПОЛИНА-А-А-А!       – Полина? – дёрнула её за рукав знакомая соседка, тётя Ира. Обычная такая женщина, с пятого этажа, что ли. Кожаная курточка, джинсы не первой свежести, кроссовки. Бабулю она знала, мать у неё в той же больнице работала. Полинка вдруг подумала, что должна её предупредить. Мало ли.       – Тёть Ир, не ходите в подъезд! Не сейчас! Попозже приходите!       – Это чего ещё? – свела тётя Ира нарисованные брови. – Полин, у тебя нормально всё? Проблемы какие-то?       – Там бабуля! То есть, не бабуля – не ходите, куда же вы!       – А-а-а, Алевтина Иванна! Приветики! А я тут, с вашей внучкой...       Хруст. Такой жуткий, что пришлось обернуться. Тело в кожаной курточке упало прямо на сухой асфальт, лишённое головы. То, что лишило её, стояло поодаль, и бабулей это Полина не назвала бы даже под дулом пистолета.       С аппетитом похрустывая тётьириным черепом, оно ощерило два ряда острых, как ножи зубов. У этого кроме зубов на лице ничего и не было – прорези ноздрей и маленькие, белёсые бусины нечеловеческих, а каких-то жучиных глаз. Длинные, до щиколоток, когтистые руки, четыре – нет, шесть пар ног в чунях, по-паучьему тонких. Шов на животе разошёлся, и между дряблых грудей повисли сизыми петлями гирлянды кишок.       – КУДА ЖЕ ТЫ, – проревела эта тварь, – ИДИ К БАБУЛЕ!       Хрена с два, хотелось заорать Полинке, но голос пропал, как и не было. Ноги понесли её против воли, будто кто-то присоединил к ней, шестнадцатилетней девчонке, низ от Усейна Болта. Замелькали дворы и улицы спального района, Пятёрочки и Магниты. Чёрт, нужно было уходить, покаэто не добралось до неё. И хуже – других...       Мама. О боже. Мама-то как раз должна возвращаться, не будет же она торчать в храме до вечера. Полинка наскоро вспомнила путь, – окраина, маленькая церквушка у стройки в новеньком районе.       И у кладбища. Как раз у того, куда бабулю бы отвезли, случись всё сорок дней назад по-настоящему.       – А НУ, НЕ БЕГАЙ, У БАБУЛИ НОЖКИ БОЛЯТ, – выло за её спиной знакомыми, давно похороненными в детстве фразами, и она бежала, бежала что есть силы, не глядя, что раздирает ступни в кровь острыми булыжниками асфальта.       Золотой крест впереди показался спасением. Нырнув в деревянные двери, Полинка ринулась внутрь, проталкиваясь среди прихожан.       – Мама! Там бабуля-       – Полина?! – от удивления и стыда мать пошла багровыми пятнами. – Что с тобой такое, ты почему без обуви?! Господи! Это что, кровь?!       – Не упомянем имя Господа всуе, – напомнил батюшка в простой чёрной рясе. Она уже видела отца Сергия – спокойного, раздражающе блаженного, с видом, будто у него есть ответы на все вопросы. А ведь ему было всего ничего, сорок или меньше, без бороды был бы совсем пацан.       Не теряя времени, Полинка затрясла мать.       – Мама, она превратилась в зомби! Я тебе говорю, это нечисть какая-то, паранормальщина! Я ей уколы собралась ставить, она разделась, а там-       – Как я и думал, – совершенно неожиданно произнёс отец Сергий. Ровно, обречённо, будто зачитывал приговор. От тона его у Полинки полезли глаза на лоб.       – А вы откуда знаете?!       – Полина! – одёрнула её мать, и тут за витражными окнами храма снова взревело.       Вой этот встревожил прихожан, заставил пройтись волной испуганный ропот. Матери прижали к себе захныкавших детей. Пламя свечей дрогнуло и закоптило, и сразу стало как-то темно, тревожно, как перед боем.       – Что это такое? – всхлипнула и мелко закрестилась мать. Глаза её забегали, и впервые на Полининой памяти в них, всегда полных уверенности, мелькнул настоящий, животный ужас. Отец Сергий тоже перекрестился. Тяжёлый золотой крест качнулся на очертаниях только ещё растущего брюшка.       – Правы были врачи, – мрачный, произнёс он, – Верно констатировали смерть в первый раз. Не человек это теперь, а нечисть, бес или кто похуже. Сколько же прожили вы с ним?       – Сороковины сегодня, – прошептала Полинка.       – Легко отделались, – лицо у отца Сергия вдруг стало бледным, как полотно. – Другой бы дело сделал раньше. Никак, жертвы были, раз он вас пока не трогал. Были?       – Кошка у нас пропала, – ахнула мать, – Это что же...       – Подкормили вы его, значит. Теперь сидит, пользуется старушкой и знай, выжидает.       – В-выжидает? Но... чего?       – ПОЛИНА-А-А-А! РАИСА-А-А! – завыло снаружи чудовище. Кто-то, подсуетившись, защёлкал камерой, кто-то начал прямой эфир. Оглушительно, как по команде, зарыдали младенцы нестройным реквиемом.       Среди их крика, тлеющих свечей и тяжёлого, давящего присутствия икон Полинке вдруг явно ощутилось начало конца.       – Кого бы положить в могилу вместо себя, – перекрикивая вой, повысил голос отец Сергий, – Могилу-то уже выкопали?       Сердце упало в пятки.Конечно, выкопали, три дня же было до похорон. Полинка бросилась к священнику:       – Что вы знаете? Что нам делать?       – Собирайтесь и на кладбище, – быстро, по-военному чётко отрапортовал он. Вся церковная напевность вмиг слетела с его голоса, и вскрылся под ним обычный мужик в рясе. Он тоже засуетился, подхватил томик псалмов и кадило. Мать, видимо, от паники и бессилия, сунула ему красненький, хрустящий пятитысячник.       – Если деньги надо-       – Нельзя брать за изгнание бесов, – рявкнул отец Сергий, и обе они, Полинка и мама, так и подпрыгнули. – Ведите на кладбище. Быстро! Успеть надо до заката, пока не забрал душу!       На кладбище бежали трусцой, прикрывая в слепой надежде защититься головы. Тварь кружила вокруг церкви, прыгая по остовам башенных кранов; вокруг неё, цокая и бросая инструменты, разбегались напуганными муравьями гастарбайтеры. Дальше, дальше, за ограды, за пределы города, через ворота старого, полузаброшенного погоста, когда-то бывшего пригородным.       – Ему нужен кто-то из вас, – скороговоркой пробасил отец Сергий, – Молодой, крепкий, в чьём теле пожить подольше! Таким, как этот, не страшны теперь ни псалтыри, ни отпевания!       – ПОЛИНА-А-А! РАИСОЧКА-А-А! ГОЛУБКИ МОИ!       – Читай Отче наш, – чуть не плача, бросила мама и стиснула на бегу Полинке руку. Вдруг забылись старые обиды, ругань, ссоры с отцом, глупые порывы тащить иконы. Вспомнилось детство, безмятежное и простое. Мама, которая всегда защитит...       Иже еси на небеси,тарабарщиной шевелились губы Полинки, и мамины губы повторяли за ней.       – РАИСА-А! – хрипела тварь, – ОТДА-А-АЙ ДЕВКУ-У-У! ИЗБАЛОВАЛА СОВСЕМ!       – Какой ряд?! – прокричал священник, и мать повела его вглубь рядков с крестами, быстро, по-мышиному прогладывая путь по земляной тропинке.       Кладбище распахнулось перед ними степным ковром. Крепостной оградой возвышался полугнилой частокол крестов, и тёмные тени воронов взлетали с них одинокими стражами. Чернело небо невесть откуда взявшимися тучами, гремело близящимся громом; солнце, напуганное, прыгнуло с головой в их синюю плоть. Вмиг стало темно, как не бывает посреди майского дня. Нечистое творилось, и это чувствовали все – и зеваки, что увязались за ними, невзирая на страх, и дураки с камерами.       Мелькнув болтающейся лентой кишок, тварь нагнулась и схватила одного. Новенький айфон выскользнул из рук. Захрустело костями, обнажая вытащенный из глубин мяса позвоночник. Тело рухнуло на землю кровавым мешком; тварь же, посасывая кости, принялась выуживать из их белых глубин костный мозг.       – МОЗГ-ТО САМОЕ ПОЛЕЗНОЕ, ПОЛИНОЧКА! КУШАЙ, ЗДОРОВЕНЬКОЙ БУДЕШЬ! ЧТО, НЕ ХОЧЕШЬ?!       – Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, огради святыми Твоими aнгелы и молитвами Всепречистыя Владычицы нашея Богородицы и Приснодевы Марии, – запел зычным вибрато отец Сергий. Могила уже ждала его, раскрывшись чёрным зевом. Полинка бросилась за его фигуру, яростно машущую кадилом. Над головой болтались белые суставы позвоночника какого-то несчастного, зажатого в когтях твари.       – НЕ ХОЧЕШЬ, ТВАРЬ НЕБЛАГОДАРНАЯ?! НЕ ЛЮБИШЬ БАБУЛЮ, ЗНАЧИТ?!       – Силою Честнаго и Животворящаго Креста, святаго архистратига Божия Михаила и прочих Небесных сил безплотных, святаго Пророка и Предтечи Крестителя Господня Иоанна-       Молитва подействовала на тварь ударом хлыста. Вскрикнув, она издала оглушительный, рвущий барабанные перепонки визг, запрыгнула на соседнее надгробие.       – КАК ТЫ СМЕЕШЬ! РАИСА!       Клешня с когтями пролетела над мамой. Вскрикнув, та упала наземь, сжалась в комок.       – Избави её, недостойную рабу Божью...       – Ал-левтина Ивановна... Не крещёная она, – беззвучно всхлипнула мать. Руки у неё дрожали. Клешни свистели над могилой, грозясь схватить, и Полинка подползла ближе, прижалась к ней, как зверёныш.       – Не важно! – заорал отец Сергий, содрал с себя золотой крест и бросил в могилу.       – Избави её от всех навет вражиих, от всякаго колдовства, волшебства, чародейства и от лукавых человек, да не возмогут они причинить им некоего зла!       – РАИСА-А-А! – заверещала дискантом тварь, – ОТДАЙ ДЕВКУ ИЛИ БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТА!       – Упокой, Господи, души усопшей рабы твоей, и прости ей вся согрешения вольная и невольная, и даруй им Царствие Небесное!       Треснуло небо, пролившись из черноты туч первым дождём. Ливень хлынул, как очищение, как надежда – а вдруг?... Клешни свистели над их головами, пока они катались по земле, как бешеные, уворачиваясь от ударов. Сил больше не было. Кровь прилила к ушам, глуша всё, кроме чудовищного воя беса. На секунду отчаянно захотелось поверить, что всё это просто сон...       Что и не было никогда той бабули, что она не умела любить. Что была бы иная. Добрая, ласковая, как те, что целуют и пекут пирожки, обнимают и берегут, не приказывают и не называют бестолочами. Что, быть может, тогда бы она смогла бы почувствовать от её смерти хоть что-то больше, чем недоумение...       И вдруг Полинка поняла.       Всё это время она, Полинка, и сама была дурой. Видела в бабуле только злое, некрасивое, неприглядное. Да и любить не слишком-то хотела – куда там, в шестнадцать хочется любить других. Не понимала и не умела, ершилась, злилась, и злость эта как будто выросла в монстра, что теперь в наказание пожрёт Полинку с головой.       Может, зря я так, мелькнуло внутри отчаянное...       – АМИНЬ!       – ПОЛИНА-А-А-А! – раскатистым, надрывным рёвом разразилось чудовище и лопнуло, рассыпавшись в пепел.       Долго ещё они с мамой смотрели на серые хлопья, сыплющиеся с неба. Долго, вслепую, таращились на то, как суетился с могилой отец Сергий, как подозвал рабочих, чтобы по-тихому закопать яму. Подъехали отец с Мишкой, ничего не понявшие от сумбурного маминого звонка. Заметив старенький семейный Поло, та поднялась и потянула Полинку за собой.       Круглое лицо её, последние недели усталое и напряжённое, разгладилось и смягчилось. В покрасневших глазах дрожали, расфокусированные, зелёные озёра радужек. Не сдержавшись, Полинка подбежала и обняла её. Прильнула, как в детстве, как не делала по подростковой гордости уже очень-очень давно.       – Поедем, – прошептала мама и погладила её по голове старым, давно забытым жестом, неуклюжим и неловким.       – Не, – мотнула головой Полинка. – Я тут... Похожу ещё, побуду немножко. Сама домой дойду. Ты не переживай.       Не хотелось говорить, что стыдно ей ещё плакать при матери по-настоящему, – когда слёзы идут тяжёло и натужно из самой души. Уехал Поло, уехали скорые и подъехавшая полиция, оставив кладбище в прежней, покойной тишине, только изредка тревожимой вороньим граем. Опустошённая, она побрела по аллеям, провожая глазами сырые от влаги кресты.       Степь бежала вперёд, стирая верхушки надгробий в точки и смешивая их с линией горизонта. Оранжевый мандарин солнца, сбрызнутого нежданной грозой, снова выкатился из-за лохмотьев туч и стыдливо повис в небе. Она остановилась, подняла глаза вверх. В голове было пусто, и думалось только о том, что не может бывать такого в их простом, бесхитростном мире, где Солнце – всего лишь газовый шар за много миллионов световых лет отсюда, а люди обманываются, наделяя его красивыми смыслами.       – Эй!       Кто-то позвал её, и, вздрогнув, Полинка обернулась. Между надгробиями стояла девчонка с двумя тугими, чёрными косами, змеями бегущими по плоской груди.Странно она была одета, эта девчонка. Кроп-топ, но какой-то не модный, мешковатый, тяжёлой трикотажной ткани. Уродливые шорты-трусы – она и не знала, что кто-то такое ещё носит. На ногах у незнакомки были кеды, белые в синюю полоску, с рыжевато-ржавой резиной подошвы. Полинка вдруг узнала эти кеды. Старые, советские... На чердаке их дачи как раз завалялись подобные.       Широкоскулое лицо незнакомки улыбалось ей неловким солнцем.       – А, Полинка-Полинка, полынь-трава, – произнесла она смешливым, певучим тоном. Через миг силуэт её задрожал. Блик солнечного луча коснулся её, и девчонка исчезла, растворившись в мареве летнего вечера.       И тогда слёзы полезли из Полинки сами.