***

      На дождливую осень ноют кости, безо всякого удовольствия замечает однажды утром, когда за окнами бушует гроза, ведьмак. Поместье непривычно тихо и оттого удары грома кажутся почти оглушительными.       Лестница скрипит под тяжёлыми шагами. — Марлена! — зовёт Геральт, морщась от резкой боли, скрутившей бедро. Кухарка мигом выглядывает из-за угла, готовая исполнить любое указание. — Завари мне своих трав от боли, Марлена. — Сей же час, мастер, — озаряется улыбкой её лицо, сморщенное, как высушенная ягода винограда, но лучащееся теплом и добротой каждой своей морщинкой, — Воды может, горячей изволите? С маслами ароматными, Базиль вас попарит, авось и хворь уйдёт?       Геральт раздумывает некоторое время, потом снова морщится от боли.       Кивает. — Да, в купальне станет легче. Спасибо. — Пустячное дело, мастер! — отмахивается она и тут же поместье оживает.       Вдруг начинают сновать вокруг слуги, топят камин, убирают вечерний свечной нагар, с кухни доносятся звуки шагов, бряцанья кастрюлек, шороха трав и прочих привычных хлопот кухарки.       Геральт прихватывает с собой колючие шерстяные полотенца, спускаясь на один из нижних ярусов поместья, почти погреб, стараниями заезжих мастеров превращённый в неплохие купальни.       Хотя, до хором Дийкстры им ещё ой как далеко, мелькает у ведьмака весёлая мыслишка.       Базиль с парой подмастерьев уже ждёт его внутри, тщательно замеряя температуру воды, проверяя масла и сухие травы, специально высушенные дубовые ветки, связанные в веники.       В купальне жарко, но этот жар приятен измученному телу. Геральт вдыхает ароматный пар полной грудью, чувствуя, как раскрываются навстречу запахам ушедшего два месяца назад лета. — Брысь! — шикает управляющий на слишком уж любопытных молодых людей и тех словно ветром сдувает, — Извольте, мастер, проверьте воду. Всё устраивает?       Геральт окунает в каменный бассейн ладонь и довольно щурится: вода — что надо, приятно покалывает теплом соскучившуюся по нему кожу. Только вот смутное беспокойство, пробуждённое неуловимой деталью, очень важной миг назад, но теперь безвозвратно позабытой, начинает точить душу. — Мастер...? — Всё в порядке, Базиль, спасибо. Ну, начнём? — Ещё бы! Сейчас мигом про все хвори позабудете. Уж мы-то постараемся… Марлена тут питья вам передала, только кипяток попросила не пить, — осторожно ставит на бортик купальни ковш и чарку управляющий. Ведьмак блаженно поводит плечами, оказавшись в горячей воде, — Вы, мастер, отмокайте пока, а я мыла принесу.       И с этими словами исчезает.       Геральт зачерпывает чаркой горячего марлениного зелья, безошибочно выделяя ароматы ромашки, шалфея и зверобоя. А ещё бережно хранимой Марленой лаванды и мелиссы. — Ох, спасибо, Марлена, не забуду! — облизывается довольным котом ведьмак. В голове значительно легчает, боль, будто схлынув морской волной в отлив, грызёт кости не так сильно. — Вот и мыло! — возвращается Базиль, — Полынное. А пахнет как!       Полынное. Геральт хватает за хвост вновь вознамерившуюся ускользнуть мысль. — Положи его там, Базиль, — подтягивается на руках до бортика ведьмак, — Давай-ка попаримся сперва. У тебя ведь тоже кости на погоду ноют. — Есть немного, мастер. Воля ваша, только ж вы потом и руки не поднимете… — споро облачается в простыню управляющий, — Ну, извольте…       Кажется, думает Геральт, когда на иссечённую шрамами спину обрушивается первый хлёсткий удар дубового веника, он всё же тоскует по Северу. Не в банщиках дело — Базиль за три года наловчился — а в полыни.       Она ведь там, на Севере, совсем не такая, как тут. И не так ярко пахнет здесь, в Туссенте, низкая, тускловатая, высушенная безжалостно-ласковым южным солнцем.       А кто же сделал ему это мыло…?       Геральт в ужасе распахивает глаза.       Он почти совсем его забыл. ***       На Севере осень безжалостна. Здесь ледяные ливни, жгущие каждой каплей воды, грязь, кровь, чудовища. Здесь Север. Он обжигает сталью, негостеприимный и злой, тоскующий и тоскливый.       Куэ Север не нравится осенью. Она девочка балованная и Иорвет понимает её безраздельно, когда вечерами беседует с ней, неся караул у почти потухшего костра. Лошадь смотрит на него своими огромными глазами-агатами, влажно блестящими, подставляя уши и нос под нехитрую ласку, а Иорвет всё говорит, тихо-тихо, чтобы никто не различил вплетённой в изящную вязь старшей речи полынной горечи.       Чтобы Север не различил. Чтобы не отомстил, не отнял самое ценное, не затёр память следами бурь, не сковал первым ледком.       Куэ спит давно, доверчиво положив голову Иорвету на колени, а он всё перебирает её гриву, устремив в огонь тоскливый взгляд одичавшего, но всё ещё помнящего тёплые ласкающие руки, зверя. В тлеющих углях ему видятся отголоски заката, видного с крыши Корво Бьянко. Отблески чьих-то глаз.       Мешочек полыни у сердца колется остро, словно напоминая о чём-то важном, несбывшемся.       Эльф мокрой птицей встряхивается ото сна, налипшего на веки, на плечи, тянущего железными кандалами вниз пальцы.       Твердит: — Я помню, помню, помню. Я ведь на растущую луну желание загадывал, чтобы помнить, и чтобы он меня помнил.       Всё у них, так, или иначе, завязано на памяти.       Или на полыни, просыпавшейся на следующий же день из безжалостно распоротого вражьей стрелой мешочка.       Атаман приходит в ярость. Натягивает тетиву до боли в пальцах, до жалобного скрипа в плечах, до скрежета дерева лука, до боли сжимая зубы. И стреляет, пока не кончаются стрелы и самого его не останавливает кто-то из отряда.       Иорвет мечется в кошмарах той ночью, а потом и следующей, и дальше, пока не сокращает время сна до пары часов в день, чтобы выматываться слишком сильно, чтобы сон превращался в бесконечную чёрную бездну.       Только вместе с тем и память начинает его подводить. Север всё-таки услышал его, невесело думает Иорвет. Он каждый день пляшет на тонкой грани, готовый истаять утренним туманом и неготовый принять такую судьбу. Теперь за каждый кусочек памяти приходится нешуточно бороться, словно битва в холодных лесах проросла ему в сердце, сделалась смыслом жизни, отняла всё другое.       Иорвет старается вспомнить сквозь это сопротивление. Заставляет себя поднимать голову к звёздам, вычищать и проминать в сухих тайных ложках Куэ. Однажды снова шепчет вышедшему из-за туч бледному чахлому солнцу: — А там было жарче.       Солнце обижается. Север лютует всё сильней.       Куэ приваливается к нему тёплым боком и, что удивительно, прогоняет тоску и все кошмары. Недавняя рана от стрелы будто бы даже перестаёт ныть, стоит Иорвету уткнуться носом в длинную чёрную гриву. Лошадь тихо фыркает, как убаюкивает, будто поёт колыбельную на своём, нежном, но давным давно позабытом языке.       Иорвет засыпает спокойно, впервые не чувствуя грызущей сердце тоски, пляшущего по костям и ранам пламени боли.       Он отчаянно молит известных ему богов помочь вспомнить и однажды они всё же прислушиваются к своему истово неверующему последователю.       Ему снятся янтарные глаза и раскаты грома где-то высоко в поднебесье. Он видит, как высокий белоголовый человек выводит коня из ворот большой конюшни, как украдкой вытирает слёзы передником старая женщина.       И отчего-то сердце у него болит и радостно подскакивает одновременно.