Music/Joshua

В новой компании должно быть фортепиано… Она долго придерживалась музыкальной сферы жизни. До тринадцати лет не могла представь свою жизнь в тишине. Ей было очень некомфортно на нудных уроках и она старалась всячески себя отвлечь — настукивала по деревянной столешнице парты, дергала ногой, щелкала ручкой лишь бы не сойти с ума от тишины. Дома на каникулах царились целыми днями напролет концерты, которые было приятно слушать, но одну и ту же мелодию не особо. Как казалось самой девушке, то именно она сплетена с ней навсегда и именно она умеет играть превосходно только ее. Но все хорошее рано или поздно кончается. Вот и кончилось все, когда однажды на экзамене ей сказали: — Ну, средненько. Это средненько в музыке не приветствуется. Тут два варианта — либо ты гений, либо изгой общества. А средненько ни туда, ни сюда — девать некуда! Она прекрасно помнила, как у нее тогда треслись руки, она хотела устроить скандал, разнести всех в пух и прах своими истошными речами, но как только она собиралась открыть рот на экзаменаторов, как ее всю растерянную выставили за дверь. «Ну и пошло оно все!» — сказала тогда сама себе та и решила, что к этому творчеству больше не прикоснется. Но это все снова перед ней. Она устроилась работать в компанию, где каждое мгновение было музыкальным. Ей было плохо жить в тишине и она не могла с этим никак смириться. В конце концов, боль принесло всего лишь фортепиано, откуда ему тут взяться? К сожалению оно взялось. И стояло сейчас прямо перед ней. Девушке нужно было отнести документы, но она немного заплутала и открыла не ту дверь. Если бы ее не одернул какой то работник, она бы впала в жуткую трясучку, что аж до слез. Она должна сюда вернуться. Но не сейчас. И не днем.

***

Вечером, когда здание, как казалось опустело, она мигом зашла в него и попросила ключи от той самой комнаты. Как ни странно, ей их подали. — Ну… — глубоко вздохнула та, проводя длинными, утонченными пальцами по крышке инструмента. — Сколько же ты мне боли то принесло. Сев на мягкий пуфик, она выпрямила спину. Была бы здесь ее мама в обморок бы упала — да кто же помнит, когда ее дочь видели с прямой спиной. Вот и она не помнит. Теперь настал самый трудный этап — вспомнить хоть одну композицию и ноты. Но, похоже, ей этого не придется делать. На столе лежали уже готовые листы, как будто специально для нее оставили! Прокашлявшись, она преступила. У нее получалось! Она играла! Она наконец-то играла, она подчиняла своей воле клавиши, она извлекала прекрасные звуки, она чувствовала, что может всё! Ей это так сильно нравилось, что тогда хотелось забыть, а вновь вернувшиеся старое не давало ей покоя, что на лице непроизвольно появилась улыбка. И улыбка именно от прошлого. Закончив, она услышала за своей спиной тихий голос: — Очень красиво… Обернувшись, девушка вздрогнула. Спокойным взглядом, будто он видел такое каждый день, также смотрел и на нее. — Джошуа, кажется?.. — негромко спросила она. Конечно, она знала его и видела не раз, но в более рабочей атмосфере. А сейчас, он стоял в свете луны, жаждая подойти. И подошел. Присел на корточки, взяв ее руки в свои ладони. Изрезанные, в каких то маленьких ранах, руки девушки были безусловно прекрасными, но именно эти недостатки портили их. — Тебе не говорили, что надо беречь руки? Особенно таким прекрасным музыкантам? — улыбнулся тот, ненадолго коснувшись тыльной стороны ладони девчонки губами, нежно целую их. — Они у тебя золотые, перестань мучать их. — Никто их не мучает! — фыркнула она. — Просто крамсающей их работы очень много. — Тогда постарайся отгородить себя от этой работы, думаю, ты сюда не за бумажками пришла. — сказал он и ушел. Конечно же не за бумагами. Уже через месяц вся Корея узнает о таком прекрасном композиторе, как она. И будет благодарна не только себе, но и тому, кто сказал ей те слова.