Сержант гвардии

       Отец мой Альберт в молодости своей служил при графе Менте и вышел в отставку премьер-майором в 17.. году. С тех пор жил он в своей Беринской деревне, где и женился на девице Готель, дочери бедной "ведьмы". Нас было девять человек детей, но мои братья и сестры умерли во младенчестве.       Матушка была еще мною брюхата, как уже я был записан в Коренский полк сержантом, по милости майора гвардии князя Ланса, близкого нашего родственника. Если бы паче всякого чаяния матушка родила дочь, то батюшка объявил бы куда следовало о смерти не явившегося сержанта, и дело тем бы и кончилось. Я считался в отпуску до окончания наук. В то время воспитывались мы не по-нынешнему. С пятилетнего возраста отдан я был на руки стремянному Гектору, за трезвое поведение пожалованному мне в дядьки. Под его надзором на двенадцатом году выучился я русской грамоте и мог очень здраво судить о свойствах борзого кобеля. В это время батюшка нанял для меня французку, Адиру, которую выписали из Парижа вместе с годовым запасом вина и прованского масла. Приезд его сильно не понравился Гектору.       «Слава богу, — ворчал он про себя, — кажется, дитя умыт, причесан, накормлен. Куда как нужно тратить лишние деньги и нанимать мусье, как будто и своих людей не стало!» Адира в отечестве своем была парикмахером, потом в Англии солдатом, потом приехал в Немецкие земли pour etre outchitel 1, не очень понимая значение этого слова. Она была доброй, но ветреной и беспутной до крайности. Главною её слабостию была страсть к прекрасному полу; нередко за свои нежности получала она толчки, от которых охала по целым суткам. К тому же не была она (по её выражению) и врагом бутылки, т. е. любила хлебнуть лишнее. Но как вино подавалось у нас только за обедом, и то по рюмочке, причем учителя обыкновенно и обносили, то моя Адира очень скоро привыкла к настойке и даже стала предпочитать ее винам своего отечества, как не в пример более полезную для желудка. Мы тотчас поладили, и хотя по контракту обязана она была учить меня по-французски, по-английски и всем наукам, но она предпочел наскоро выучиться меня драться, — и потом каждый из нас занимался уже своим делом. Мы жили душа в душу. Другого ментора я и не желал. Но вскоре судьба нас разлучила, и вот по какому случаю:       Фрейлина, толстая и рябая девка, и кривая коровница Серафина как-то согласились в одно время кинуться матушке в ноги, винясь в преступной слабости и с плачем жалуясь на Адиру, обольстившего их неопытность. Матушка шутить этим не любила и пожаловалась батюшке. У него расправа была коротка. Он тотчас потребовал каналью французку. Доложили, что Адира давал мне свой урок. Батюшка пошел в мою комнату. В это время Адира спала на кровати сном невинности. Я был занят делом. Надобно знать, что для меня выписана была из Берлина географическая карта. Она висела на стене без всякого употребления и давно соблазняла меня шириною и добротою бумаги. Я решился сделать из нее змей и, пользуясь сном Адиры, принялся за работу. Батюшка вошёл в то самое время, как я прилаживал мочальный хвост к Мысу Доброй Надежды. Увидя мои упражнения в географии, батюшка дернул меня за ухо, потом подбежал к Адире, разбудил его очень неосторожно и стал осыпать укоризнами. Она в смятении хотела было привстать и не смогла: несчастная девушка была мертво пьяна.       Семь бед, один ответ. Батюшка за ворот приподняла её с кровати, вытолкал из дверей и в тот же день прогнал со двора, к неописанной радости Гектора. Тем и кончилось мое воспитание.       Я жил недорослем, гоняя голубей и играя в чехарду с дворовыми мальчишками. Между тем минуло мне двадцати двух летия. Тут судьба моя переменилась.       Однажды осенью матушка варила в гостиной медовое варенье, а я, облизываясь, смотрел на кипучие пенки. Батюшка у окна читал Придворный календарь, ежегодно им получаемый. Эта книга имела всегда сильное на него влияние: никогда не перечитывал он ее без особенного участия, и чтение это производило в нем всегда удивительное волнение желчи. Матушка, знавшая наизусть все его свычаи и обычаи, всегда старалась засунуть несчастную книгу как можно подалее, и таким образом Придворный календарь не попадался ему на глаза иногда по целым месяцам. Зато, когда он случайно его находил, то, бывало, по целым часам не выпускал уж из своих рук. Итак, батюшка читал Придворный календарь, изредка пожимая плечами и повторяя вполголоса:       «Генерал-поручик!.. Он у меня в роте был сержантом!.. Обоих немецких орденов кавалер!.. А давно ли мы...» Наконец батюшка швырнул календарь на диван и погрузился в задумчивость, не предвещавшую ничего доброго.       Вдруг он обратился к матушке: «Готель, а сколько лет Кассандре?» — Да вот пошел двадцать второй годок, — отвечала матушка. — Кассандра родился в тот самый год, как окривела тетушка Настасья Гарасимовна, и когда еще...       «Добро, — прервал батюшка, — пора его в службу. Полно ему бегать по девичьим да лазить на голубятни». Мысль о скорой разлуке со мною так поразила матушку, что она уронила ложку в кастрюльку, и слезы потекли по ее лицу. Напротив того, трудно описать мое восхищение. Мысль о службе сливалась во мне с мыслями о свободе, об удовольствиях берлинской жизни. Я воображал себя офицером гвардии, что, по мнению моему, было верхом благополучия человеческого. Батюшка не любил ни переменять свои намерения, ни откладывать их исполнение. День отъезду моему был назначен. Накануне батюшка объявил, что намерен писать со мною к будущему моему начальнику, и потребовал пера и бумаги. — Не забудь, Альберт, — сказала матушка, — поклониться и от меня князю Б.; я, дескать, надеюсь, что он не оставит Кассандру своими милостями. — Что за вздор! — отвечал батюшка нахмурясь. — К какой стати стану я писать к князю Б.? — Да ведь ты сказал, что изволишь писать к начальнику Кассандры? — Ну, а там что? — Да ведь начальник Кассандры— князь Б. Ведь Кассандра записан в Семеновский полк. — Записан! А мне какое дело, что он записан? Кассандра в Берлин не поедет. Чему научится он, служа в Берлине? мотать да повесничать? Нет, пускай послужит он в армии, да потянет лямку, да понюхает пороху, да будет солдат, а не шаматон. Записан в гвардии! Где его паспорт? Подай его сюда.       Матушка отыскала мой паспорт, хранившийся в ее шкатулке вместе с сорочкою, в которой меня крестили, и вручила его батюшке дрожащею рукою. Батюшка прочел его со вниманием, положил перед собою на стол и начал свое письмо. Любопытство меня мучило: куда ж отправляют меня, если уж не в Берлин? Я не сводил глаз с пера батюшки, которое двигалось довольно медленно. Наконец он закончил, запечатал письмо в одном пакете с паспортом, снял очки и, подозвав меня, сказал: «Вот тебе письмо к Кэпу, моему старинному товарищу и другу. Ты едешь в Корону служить под его начальством».       Итак, все мои блестящие надежды рушились! Вместо веселой берлинской жизни ожидала меня скука в стороне глухой и отдаленной. Служба, о которой за минуту думал я с таким восторгом, показалась мне тяжким несчастием. Но спорить было нечего.       На другой день поутру подвезена была к крыльцу дорожная кибитка; уложили в нее чемодан, погребец с чайным прибором и узлы с булками и пирогами, последними знаками домашнего баловства. Родители мои благословили меня. Батюшка сказал мне: «Прощай, Касим. Служи верно, кому присягнешь; слушайся начальников; за их лаской не гоняйся; на службу не напрашивайся; от службы не отговаривайся; и помни пословицу: береги платье снову, а честь смолоду». Матушка в слезах наказывала мне беречь мое здоровье, а Гектору смотреть за дитятей. Надели на меня заячий тулуп, а сверху лисью шубу. Я сел в кибитку с Гектором и отправился в дорогу, обливаясь слезами.       В ту же ночь приехал я в Вардарос, где должен был пробыть сутки для закупки нужных вещей, что и было поручено Гектору. Я остановился в трактире. Гектор с утра отправился по лавкам. Соскуча глядеть из окна на грязный переулок, я пошел бродить по всем комнатам. Вошёл в бильярдную, увидел я высокого барина лет тридцати пяти, с длинными черными усами, в халате, с кием в руке и с трубкой в зубах. Он играл с маркером, который при выигрыше выпивал рюмку водки, а при проигрыше должен был лезть под бильярд на четвереньках. Я стал смотреть на их игру. Чем дольше она продолжалась, тем прогулки на четвереньках становились чаще, пока наконец маркер остался под бильярдом. Барин произнес над ним несколько сильных выражений в виде надгробного слова и предложил мне сыграть партию. Я отказался по неумению. Это показалось ему, по-видимому, странным. Он поглядел на меня как бы с сожалением; однако мы разговорились. Я узнал, что его зовут Барон, что он ротмистр гусарского полку и находится в Вардаросе при приеме рекрут, а стоит в трактире. Барон пригласил меня отобедать с ним вместе чем бог послал, по-солдатски. Я с охотою согласился. Мы сели за стол. Барон пил много и потчевал и меня, говоря, что надобно привыкать ко службе; он рассказывал мне армейские анекдоты, от которых я со смеху чуть не валялся, и мы встали из-за стола совершенными приятелями. Тут вызвался он выучить меня играть на бильярде.       «Это, — говорил он, — необходимо для нашего брата служивого. В походе, например, придешь в местечко — чем прикажешь заняться? Ведь не все же бить жидов. Поневоле пойдешь в трактир и станешь играть на бильярде; а для того надобно уметь играть!» Я совершенно был убежден и с большим прилежанием принялся за учение. Барон громко ободрял меня, дивился моим быстрым успехам и, после нескольких уроков, предложил мне играть в деньги, по одному грошу, не для выигрыша, а так, чтоб только не играть даром, что, по его словам, самая скверная привычка. Я согласился и на то, а Барон велел подать пуншу и уговорил меня попробовать, повторяя, что к службе надобно мне привыкать; а без пуншу что и служба! Я послушался его. Между тем игра наша продолжалась. Чем чаще прихлебывал я от моего стакана, тем становился отважнее. Шары поминутно летали у меня через борт; я горячился, бранил маркера, который считал бог ведает как, час от часу умножал игру, словом — вел себя как мальчишка, вырвавшийся на волю. Между тем время прошло незаметно. Барон взглянул на часы, положил кий и объявил мне, что я проиграл сто рублей. Это меня немножко смутило. Деньги мои были у Гектора. Я стал извиняться. Барон меня прервал: «Помилуй! Не изволь и беспокоиться. Я могу и подождать, а покамест поедем к Стальян». Что прикажете? День я кончил так же беспутно, как и начал. Мы отужинали у Стальян. Барон поминутно мне подливал, повторяя, что надобно к службе привыкать. Встав из-за стола, я чуть держался на ногах; в полночь Барон отвес меня в трактир.       Гектор встретил нас на крыльце. Он ахнул, увидя несомненные признаки моего усердия к службе. «Что это, сударь, с тобою сделалось? — сказал он жалким голосом, — где ты это нагрузился? Ахти господи! отроду такого греха не бывало!» — «Молчи, хрыч! — отвечал я ему, запинаясь, — ты, верно, пьян, пошел спать... и уложи меня».       На другой день я проснулся с головною болью, смутно припоминая себе вчерашние происшествия. Размышления мои прерваны были Вэрианом, вошедшим ко мне с чашкою чая. «Рано, Касим, — сказал он мне, качая головою, — рано начинаешь гулять. И в кого ты пошел? Кажется, ни батюшка, ни дедушка пьяницами не бывали; о матушке и говорить нечего: отроду, кроме квасу, в рот ничего не изволили брать. А кто всему виноват? проклятая Адира. То и дело, бывало, к фрейлинам забежит: „Мадам, же ву при, водку“. Вот тебе и же ву при! Нечего сказать: добру наставил. И нужно было нанимать басурманку, как будто у барина не стало и своих людей!»       Мне было стыдно. Я отвернулся и сказал ему: «Поди вон, Гектор; я чаю не хочу». Но Гектора мудрено было унять, когда, бывало, примется за проповедь. «Вот видишь ли, Касим, каково подгуливать. И голове то тяжело, и кушать-то не хочется. Человек пьющий ни на что не годен... Выпей-ка огуречного рассолу с медом, а всего бы лучше опохмелиться пол стаканчиком настойки. Не прикажешь ли?»       В это время мальчик вошёл и подал мне записку от Барона. Я развернул ее и прочел следующие строки:       *«Любезный Касим Альбертович, пожалуйста пришли мне с моим мальчиком сто рублей, которые ты мне вчера проиграл. Мне крайняя нужда в деньгах. Готовый ко услугам. Барон».*             Делать было нечего. Я взял на себя вид равнодушный и, обратясь к Гектору, который был и денег, и белья, и дел моих рачитель, приказал отдать мальчику сто рублей. «Как! зачем?» — спросил изумленный Гектор. «Я их ему должен», — отвечал я со всевозможной холодностью. «Должен! — возразил Гектор, час от часу приведенный в большее изумление, — да когда же, сударь, успел ты ему задолжать? Дело что-то не ладно. Воля твоя, сударь, а денег я не выдам».       Я подумал, что если в сию решительную минуту не переспорю упрямого старика, то уж в последствии времени трудно мне будет освободиться от его опеки, и, взглянув на него гордо, сказал: «Я твой господин, а ты мой слуга. Деньги мои. Я их проиграл, потому что так мне вздумалось. А тебе советую не умничать и делать то, что тебе приказывают».       Гектор так был поражен моими словами, что сплеснул руками и остолбенел. «Что же ты стоишь!» — закричал я сердито. Гектор заплакал. «Батюшка Касим Альбертович — произнес он дрожащим голосом, — не умори меня с печали. Свет ты мой! послушай меня, старика: напиши этому разбойнику, что ты пошутил, что у нас и денег-то таких не водится. Сто рублей! Боже ты милостивый! Скажи, что тебе родители крепко-накрепко заказали не играть, о кроме как в орехи...» — «Полно врать, — прервал я строго, — подавай сюда деньги или я тебя взашей прогоню».       Гектор поглядел на меня с глубокой горестью и пошел за моим долгом. Мне было жаль бедного старика; но я хотел вырваться на волю и доказать, что уж я не ребенок. Деньги были доставлены Барону. Гектор поспешил вывезти меня из проклятого трактира. Он явился с известием, что лошади готовы. С неспокойной совестью и с безмолвным раскаянием выехал я из Вардароса, не простясь с моим учителем и не думая с ним уже когда-нибудь увидеться.