во тьме не различить

Уилсон не понаслышке знает — самая большая опасность в лесу не звери, а голод. Наверное, ему стоило подумать об этом заранее. Приобрести знание теоретическим, а не практическим путём. Пусть набивший шишку опыт укрепляется прочнее, Уилсон прагматично признавал — для трупа он едва ли возымеет смысл. — Не частый вы гость в лесу, тропки совсем не видите, а они бы вам весьма пригодились. Плохо не знать дорогу домой. Прояви он внимательность ранее, не оказался бы в столь незавидном, унизительно зависимом положении. Университетские коллеги подняли бы на смех. Путник перед ним не походил ни на джентльмена, ни на профессора, но своей житейской философией топтался по учёной гордости. Так, между словом. — Частый, спешу заверить, что такая ситуация для меня необычна, – Уилсон подлез под сучком, перешагнул змеившийся в ногах скользкий корень. Репейник с особо прожорливого куста прицепился к жилету, пока он продирался за семенившим впереди незнакомцем. — Значит, смерть еще и не дышала вам в спину. Отрадно знать. Попадись кто иной на пути, ваша младенческая потерянность не сыграла бы на руку. От возмущения он на секунду обомлел, в который раз получивший пощёчину самым нечестным и варварским путём. Заунывная речь с каждым шагом разбивала первостепенную надежду и радость от встречи. Будь Уилсон высокомернее и глупее, помыслил бы отказаться от помощи, но безумие ещё не затуманило рассудок настолько, чтобы развернуться обратно в чащу. — А вас, значится, она преследует постоянно. Лишь неясно, говорит ли данное о колоссальном опыте или некомпетентности. Незнакомец обернулся. Свет лампы облизал сухое лицо. — О том, что нам следует поспешить, время в лесу идёт странно. Дома спокойней. Звезды и небеса, как же лживы были эти слова! Уилсон терпел, принимая чужое гостеприимство со всей вежливостью, привитой матушкой ещё с колыбели, но он устал. Продрог до костей. Оголодал. Капля с протекающего свода потолка разбилась о нос и Хиггсбери не выдержал, разочаровано проблеяв со своего стула: — Друг мой, дупло в лесу казалось уютней, чем эта разваливающаяся хибара. Вы обманули меня, не может разумный человек здесь жить. Но он, очевидно, жил. По утвари и письменностям, разбросанным хаотично по комнатушке, по попыткам утеплить продувающие оконные щели и потёртостям от сырых тапок на полу — всё кричало о человеке, безумном настолько, чтобы оставаться здесь. Самое страшное, отдалено правдивое, было сравнение с собственным домишкой на отшибе. — Отец мой жил. И его отец. И я здесь буду. — Неужели вас такое устраивает? — вздохнул Хиггсбери, обнимая себя под локти. Уилсон впервые отметил на лице жильца робкую, неуверенную задумчивость. Точно сам он задавался тихо вопросами, постыдными в родовых стенах, и гнал те мысли прочь, стоило неутешительному ответу замаячить на горизонте. Уилсон бестактно хмыкнул, привалившись сонно к столу: — Чайник свистит. Жилец вернулся к нему с горячим отваром, не похожим на нормальный, крепкий чай. Пахло сухой травой и кислыми ягодами, но Хиггсбери не кривился, обнимая продрогши чашку. На плечи ему накинули штопаный трижды плед, присели поодаль, оставляя вариться в тяжелых мыслях. — Мой дом – моя крепость, мистер учёный, но здесь я по воле наследства, а не собственным желаниям, — скрипуче отозвался незнакомец. Уилсон удивлённо вскинул брови, уже не ждавший ответа. — Смерть дела моих праотцов дышит в затылок. Кто если не я примет такое наследство? Уважение, поднявшееся в груди от взгляда на этого жалкого, бедного человека, удивило Уилсона также, как и неожиданно личное признание. Наверное, новый знакомый знал, что встреча их была первой и последней, а потому открылся. — А по плечам ли вам такое наследство? — закислили на языке сушёные ягоды. То было не желание протянуть ответную руку помощи, нет вовсе, лишь праздное любопытство. Уилсон не знал этого человека. Чувство долга не томило его, не будило альтруизм. — Скоро и узнаем, — жилец призрачно, кротко улыбнулся. Как линия рта треснула по зеркальной глади, подумал Уилсон. Моргнул, а лицо чужое снова побелело, истерлось. Показалось видно. — Допивайте, я вас уложу, время быстро пройдет, а на рассвете доберемся до вашей крепости. *** В новом, незнакомом месте не спалось совершенно. Персиваль ворочался беспомощно, и свинцовая усталость в конечностях не могла спасти от бессонницы. Скрипели пружины, упирающиеся в открытую спину. Подушка была слишком мягка, и голова безнадежно утопала в ней. Кололся старый плед. В конце концов беспокойные ноги не выдержали, спружинили на пыльный пол. Уилсон утер липкий от горячной испарины лоб, озябши задрожал, пробираясь обратно на кухню так тихо, как мог. В темноте коридор чудился куда длиннее, чем было при свете. Включить светильники он не решился — без того пользующий гостеприимство, стыдно было шастать в доме без ведома хозяина. Да и насколько чуток чужой сон? Не потревожит ли он спящего человека. Уилсон не варвар! За окном таилась непроглядная темнота. Он пригубил воды, щурясь в немой задумчивости. Ночь в лесу всегда была всепоглощающе тёмной, точно ослепили иглой. Но неужели чаща настолько густа, что за стеклом не видно ни ветки? — Не спится? По хребту лизнуло холодом. Не мужественно совсем Хиггсбери булькнул, пискнул — шелестнуло над ухом, у самой раковины. Сбоку была всё такая же пустота, но за столом белело пятно. Сонливость стекла градом, вместе с испуганным потом. Протеревши глаза разглядел он серое лицо, угрюмо поглядывающее на него из-под ночного колпака. Как не заметил он жильца, зайдя на кухню? — Я только горло смочить, — пробормотал Уилсон, сделалось неожиданно неловко, точно поймали за руку за непристойностью. Под внимательным взглядом робел голос. Хотелось тут же уйти, спрятаться под колючий плед. Жилец в непроглядной темноте отчего-то пугал. Игры теней делали лицо его, без того высушенное, по восковому мёртвым. — Чего же стоите столбом. Присели бы. — Да я ведь уже уходил, право- — Садитесь. Скрипнул отодвинутый стул. На ватных ногах Уилсон подошел, не помня себя. Лишь у самого угла стола сменил направление, обернулся к распахнутой двери. — Лампочка перегорела, — сухо оборвал жилец, украдкой взглянув на потянувшуюся к выключателю руку. Хиггсбери понуро опустился на стул. — И свечей у вас не водится? — Не водится. Уставившись перед собой, на столе обнаружились пустые тарелки и чашки. Посреди стоял хлеб. Фантасмагория какая-то, вяло шевельнулось у Хиггсбери в голове. Краем глаза он видел, как пристально следят за ним, не отводя глаз и мурашки невольно пробежали по рукам. — Вы будто гостей встречать собрались, — отшутился неловко Уилсон, лишь бы перестала мучать тягучая, писклявая тишина. Хозяин дома косо ему улыбнулся, не поведясь на уловку. И именно тогда, сквозь марево густой ночи, что-то в голове щелкнуло. За весь предшествующий вечер ни разу миролог не смотрел столь испытывающе прямо. Глаза его мельтешили, свойственно нервным людям, находившимся в извечном напряжении. Никогда не задерживался его взгляд дольше, чем на секунды и снова упирался в неодушевлённое, зависал где-то «над» Пятно сбоку вальяжно, расслабленно потянулось к руке на его колене, намереваясь перевести движение в касание. Уилсон вспорхнул с места, полыхая лицом и с бешено колотящимся сердцем. Не оглядываясь, залепетал, отходя на скрипучих ногах: — Все же вернусь я в постель, доброй ночи. — Доброй, — удивлённо ответили из дверного проёма. Тёплый свет фонаря ржаво отливал на растерянном лице жильца. Пятно сбоку зарокотало, но Уилсон уже не слышал. Набат сердечной аритмии ударил в уши, грозясь порвать слабые сосуды. Хиггсбери вылетел из дома, оскорбленный явлением, что его мозг не мог осмыслить и принять. Не способный смириться и гонимый животным ужасом, как семихвосткой, ударяющей раба в спину. Задыхаясь грудной болью от длительного бега, лишь помыслив об остановке он вспоминал Восковое касание краем руки Мелькнувшие из-под ночнушки костяные ноги ночного гостя И бежал дальше, пока не упал загнанной до смерти лошадью в колючий терновый куст. Забился трепещущим зайцем и измученно зарыдал в землю, не смея шевельнутся. На небе постепенно возгорался рассвет.