10. Эпилог

* * *

Все внимание мужчин в супермаркете привлекала молодая блондинка в выцветших джинсовые шортах, подчёркивающих её стройные ноги, и клетчатой рубашке, небрежно завязанной на талии поверх белого топа, подчёркивая большую грудь. Её светлые волосы, собранные в небрежную прическу, открывали чистое, молодое личико с зелёными глазами, которые сейчас были сосредоточены на выборе спелых овощей. В тележке, устроенной между пачками сладкого и упаковкой хлопьев, сидела маленькая светлая девочка. Золотистые волосы были аккуратно собраны в милые два хвостика. С большими, словно у оленёнка, золотистыми глазами, она внимательно изучала все вокруг. Она не слышала гул голосов, объявлений по громкой связи и тихую фоновую музыку, но мир был полон визуальных чудес. Яркие упаковки, двигающиеся люди, катящиеся тележки — все это было для нее захватывающим представлением. Казалось, мать была погружена в рутину, но напряжение в плечах и легкая нервозность в движениях выдавали внутреннюю собранность, словно она постоянно была начеку. Рядом с тележкой шел мальчик лет одиннадцати. Худощавый, с темными взъерошенными волосами, он казалось, был полон энергии, которая рвалась наружу. Он то и дело отбегал в сторону, рассматривая полки с чипсами или ряды газировки, но каждый раз, молодая девушка, не повышая голоса, но с твердостью в тоне, возвращала его к тележке. — Кохаку, оставайся рядом, пожалуйста, — сказала она, не глядя на него, её голос звучал уверенно и немного устало. — Мне нужна твоя помощь, а не твои забеги на скорость. Кохаку, вздохнув, замедлил шаг и подошел ближе. Он был послушным мальчиком, в основном, но импульсивность — вот что делало его ребенком, и Юми это понимала, хотя иногда ей не хватало терпения. Он заглянул в тележку, рассматривая покупки. — Мам, а можно чипсы с со сметаной и луком? — спросил он, посмотрев на неё своими янтарными щенячьими глазками. Юми на секунду остановилась, раздумывая. Она старалась следить за питанием детей, но иногда позволяла себе и им небольшие слабости. — Чипсы? — переспросила она, приподняв бровь. — Ладно, возьмем одну маленькую пачку на вечер. Но сначала — нормальный ужин. Договорились? — Договорились! — обрадовался Кохаку, и его лицо мгновенно расцвело улыбкой. Он был благодарен за каждую мелочь, и Юми ценила это в нем. Он был ее приемным сыном, но она любила его так же сильно, как и свою родную дочь. Девочка заметив движение, потянулась к Кохаку, издавая тихий звук. Он тут же наклонился к ней, улыбаясь. — Адель, милашка, — прошептал он, нежно касаясь ее щеки пальцем. — Не скучаешь? Адель в ответ улыбнулась в ответ, и ее золотые глазки засияли. Она не слышала слов, но чувствовала теплоту и заботу. Кохаку понимал ее без слов, они общались жестами, взглядами, прикосновениями. Юми наблюдала за ними, и в ее глазах мелькнула теплота. Эти двое — все, что у нее было. Все, что осталось от прошлой жизни. Прошлое, тяжелое и болезненное, тянулось за ней тенью, напоминая о себе каждый раз, когда она смотрела на них. Стресс во время беременности, из-за которого дочь родилась глухонемой, это была мягкая формулировка для всего того кошмара, через который ей пришлось пройти.

* * *

Холодный, стерильный свет психиатрической лечебницы давил на Юми, словно физическое бремя. Комната для свиданий была нарочито безликой: серые стены, ряд пластиковых стульев, разделенных толстым, пуленепробиваемым стеклом. Юми села, нервно поправляя складки на простом хлопковом платье, подчеркивающем ее округлившийся живот. Шел пятый месяц. Судебный процесс завершился несколько недель назад, приговорив его к пожизненному заключению. Он появился не сразу. Сначала — тень, высокая и худая, скользнувшая в проем, а затем и он сам. Даже в усмирительной рубашке, неестественно бледный, он сохранял свою змеиную грацию. В его движениях чувствовалась сдержанная сила, властность, которая не зависела от обстоятельств. Он остановился прямо напротив Юми, наклонил голову, рассматривая ее через стекло, словно диковинное насекомое под микроскопом. Его взгляд задержался на ее животе, и уголок его губ дернулся в подобии улыбки. Не радостной. Скорее, любопытствующей. Юми сжала кулаки. Ненависть, густая, обжигающая, волной поднялась в груди. Ненависть и еще что-то… что-то, что она отчаянно пыталась заглушить, подавить. Любовь? Привязанность? Привычка? Проклятие? Она не знала. Но это было там, внутри, рядом с ненавистью, сплетаясь с ней в клубок ядовитых змей. Она молчала, не желая первой нарушать тишину. Пусть он говорит, пусть наслаждается моментом. Она выдержит, она выстоит. Она сильнее, чем он думает. Наконец, он заговорил. Его голос, тихий, ровный, безжизненный, преследовал ее в кошмарах. — Я и не ожидал, что ты вернёшься ко мне… Юми, — он произнес ее имя медленно, растягивая гласные, словно пробуя его на вкус. — Не льсти себе, — выплюнула она слова, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я пришла посмотреть на тебя. Убедиться, что ты здесь, где тебе и место. — Как грубо… Но я не обижаюсь. Понимаю твою эмоциональность, — его глаза сузились, губы скривились в подобие ухмылки. — Беременность… гормоны, полагаю. Каким же красивым всё же родится ребенок. — Не смей говорить о моем ребенке, — прошипела она, наклоняясь ближе к стеклу. — Ты не имеешь права. Ты чудовище. Ты… — Чудовище, да, — спокойно перебил он, не отводя взгляда. — Но чудовище, которого ты любила до безумия. До сих пор любишь же. Не забывай об этом, Юми. Или ты уже забыла, как хорошо нам было вместе? Ее щеки вспыхнули румянцем. Она ненавидела, когда он говорил так, воскрешая в памяти моменты, которые она хотела бы стереть навсегда. Моменты страсти, безумия, моменты, когда она была слаба, когда поддавалась его влиянию, когда… любила его. Он смотрел на неё так, словно не будь между ними препятствия в виде стекла, и ее положения, Орочимару поставил бы ее на четвереньки и трахнул, как последнюю шлюху. Хотя беременность, возможно, вряд-ли остановила бы его. — Не смей, — повторила она, с трудом сдерживая гнев. — В прошлом всё. Ты сломал жизни многим. Своей жене, которую ты убил. Её отцу, которого ты также благополучно убил. Даже родную дочь… Она была ребенком, ты сломал ей жизнь. Пусть Аделаида и покончила с собой, она умерла с надеждой, что с тобой все кончено. Она лежит под землёй, её душа не обрела покой, ведь она думала, что ты помер, а ты живучий гад! — Дурочкой она была, — пробормотал Орочимару, словно не слыша ее слов. — Глупой, маленькой, смышлёной. Испорченной эмоциями. Я любил её, по своему. Может, сложись всё иначе, она была бы намного счастливее, — его взгляд снова скользнул к ее животу. Юми поежилась. Ей стало холодно, несмотря на духоту помещения. — Почему ты решила не избавляться от ребенка? — спросил он внезапно. Его голос звучал теперь почти заинтересованно. — Это было бы логично, разумно — избавиться от плода чудовища. Или ты просто решила вдвое усложнить себе жизнь? — Потому что я хочу родить, — Юми подняла голову, глядя ему прямо в глаза. — Потому что это мой ребенок. Не твой, мой. Я уже люблю его, и я… счастлива. Я сделаю все, чтобы такое чудовище, как ты, никогда его не увидело. Никогда не коснулось. — Самоуверенно. Похвально. Но ты недооцениваешь меня, Юми, — уголки губ Орочимару приподнялись в легкой, насмешливой улыбке. — Рано или поздно, я обязательно вернусь. И тогда мы еще поговорим. Обо всем. И о нашем ребенке тоже. Я всегда возвращаюсь за своим. — Ты веришь в это? Веришь, что когда-нибудь ты выберешься отсюда? После всего, что ты натворил? — Юми усмехнулась, горько и презрительно. — Живи своими иллюзиями о свободе. А я буду жить своей реальностью. Реальностью, где тебя нет. И никогда не будет. Она встала, развернулась и пошла к выходу, не оглядываясь. Спиной чувствовала его взгляд, холодный и пронзительный, словно лезвие ножа. Выйдя из комнаты для свиданий, Юми глубоко вдохнула. Осадок от их встречи был горьким и липким, как яд. Но в то же время, где-то в глубине души, она почувствовала легкое облегчение. Она сказала ему правду. И возможно, впервые за долгое время, она почувствовала, что начинает освобождаться от его влияния. Но ребенок, растущий внутри нее, был живым напоминанием о связи, которую она так отчаянно хотела разорвать. Она шла вперед, к свету, к новой жизни, к своим детям. Оставляя его в темноте, за стеклом, в клетке его собственного безумия, к которым его привели его же амбиции.

* * *

— Мои сокровища. Кохаку, услышав ее слова, обернулся и улыбнулся ей, понимая, что они адресованы ему и Адель. Он знал, что Юми любит их, несмотря на ее строгость и порой импульсивность. Он видел, как она старается, как работает с утра до вечера, чтобы обеспечить им нормальную жизнь. Он знал, что она устает, что у нее бывают плохие дни, когда она становится замкнутой и молчаливой. Но он также видел ее силу, ее решимость, ее материнскую любовь. — Мам, смотри, — воскликнул Кохаку, указывая на витрину с фруктами. — Какие красивые яблоки. Давай купим яблоки? Адель любит яблоки. Юми улыбнулась, наблюдая за озорством сына. — Хорошо, давай возьмем яблоки, — сказала она, поворачивая тележку в сторону фруктового отдела. — Какие тебе нравятся, Адель? Зеленые или красные? — она наклонилась к девочке, показывая ей жестами яблоки разных цветов. Адель протянула ручку к ярко-красному яблоку, и Юми улыбнулась. — Красные, значит красные, — сказала она, беря несколько яблок и кладя их в пакет. — И тебе возьмем, и на пирог хватит.

* * *

В квартире Юми царил полумрак, пробивающийся сквозь неплотно задернутые шторы. Девушка в простой футболке и спортивных штанах, сидела на табурете, уставившись на тлеющую сигарету. В пепельнице рядом уже несколько окурков — привычный утренний ритуал. Она затянулась глубоко, почувствовав, как никотин горячей волной растекается по телу. С тех пор, как нервы окончательно сдали, единственным способом успокоиться стала эта пагубная привычка. Пять лет назад она сбежала из их маленького, провинциального городка, словно от чумы. С Кохаку за руку и Аделью под сердцем. Бежала на другой конец Японии, в этот шумный мегаполис, где можно было затеряться, начать все с чистого листа. Орочимару. Даже имя его до сих пор отдавалось неприятной тяжестью в груди. Уже пять лет он сидит в специально учрежденной лечебнице для особо опасных преступников. Для особо опасных и циничных. И слава богу! Пусть сидит там вечно. Она старалась не думать о нем, вычеркнуть из памяти, как страшный долгий сон. Но Кохаку и Адель были его детьми. И это связывало их невидимой, но крепкой нитью, которую Юми хотела оборвать. Дверь в кухню тихо скрипнула. На пороге стоял сонный Кохаку, в помятой пижаме, он тер глаза кулаком. — Мам? — прошептал он, оглядываясь. — Опять куришь? Юми хмыкнула, выдыхая дым в сторону. — А ты мне запрещаешь? — отозвалась она, но голос её звучал мягче слов. Она всегда старалась сдерживать свой острый язык при детях, хотя иногда это было невыносимо трудно. Кохаку подошёл ближе, осторожно ступая босыми ногами по холодному кафелю. — Нет, не запрещаю, — ответил он серьезно, словно решил какую-то задачку. — Просто пахнет табаком. Да и Адель проснулась. Вернее, поворочалась во сне. Я подумал, может, что-то случилось. Юми улыбнулась уголками губ. Кохаку всегда был таким — серьезным, ответственным, словно старший в семье, а не она. Иногда ей казалось, что это она ребенок, а он — взрослый. — Все в порядке, — заверила она его, затушив сигарету в пепельнице. — Просто не спится. Иди сюда, чего там стоишь. Кохаку подошёл и сел рядом на табурет, не отрывая своих янтарных глаз от матери. В полумраке его лицо казалось ещё более детским, но взгляд был проницательным. — Мам, — начал он тихо, — а почему Адель такая? Юми замерла. Этот вопрос она ждала и боялась одновременно. Кохаку никогда раньше не спрашивал об этом напрямую, хотя она видела в его глазах немой интерес, непонимание. — Какая «такая»? — Ну, глухая, — он произнес это слово как что-то важное, тяжёлое. — Почему она не слышит, не говорит? — Ну, так получилось, — неопределенно начала она. — Когда я была беременна, были осложнения. Все пошло не так, как должно было. — Осложнения? — переспросил Кохаку, нахмурившись. — Какие? Из-за чего? Юми пожала плечами, отводя взгляд. Она не хотела вдаваться в подробности. Эти воспоминания были слишком личными, слишком болезненными. — Не важно уже. Так случилось, — сказала она небрежно. — Адель родилась особенной. Но она всё равно самая хорошая, правда? — Да, она хорошая, — согласился он. — Но всё равно не понимаю. Почему именно с ней так? Юми вздохнула глубже, понимая, что от него не отвертеться. — Малыш, иногда так бывает, — начала она мягче. — Когда ребенок растет в утробе матери, может что-то пойти не так. Влияние некоторых факторов, скажем так. Как поломка маленькая. И иногда эта поломка может повлиять на то, как ребенок родится. Я много переживала, у меня был стресс. Вот у Адели так получилось с ушками. Но это не значит, что она хуже других. Просто, другая. Особенная. Понимаешь? Кохаку молчал, переваривая её слова. — Это все из-за него, да? — спросил он наконец тихо. — Тебе было больно? Юми удивилась. Она ожидала чего угодно, но не этого. Было ли ей больно? Физически — да, роды были тяжёлыми. Но морально это было невыносимо. И дело было не в Адели. — Все хорошо, забудь, — соврала она, мягко улыбнувшись ему. — Главное, что Адель с нами и она здорова. И мы ее очень любим. Правда? Кохаку кивнул, но в глазах всё ещё читалось сомнение. Он как будто чувствовал, что она недоговаривает. — А ты… — снова начал он после долгой паузы. — А ты скучаешь по нему?

По нему?

Скучает ли она по Орочимару? Это звучало абсурдно. Но Кохаку смотрел на неё серьезно, ждуще. Он наверное имел в виду его отца, своего отца. Не того монстра, которым он стал позже, а того человека, которого Кохаку когда-то знал, пусть и маленьким. — Скучаю? — переспросила она, выразительно закатывая глаза. — Кохаку, ну ты как маленький. Скучать по зубной боли тоже будешь? Кохаку насупился, не поняв сравнения. — Зубная боль это же плохо, — сказал он недоуменно. — Вот именно, — подтвердила Юми, усмехнувшись. — Когда она проходит, ты радуешься, и точно не скучаешь по ней. Также и с твоим папой. Вернее, с тем, что было между нами. Это словно зубная боль была. И я очень рада, что она закончилась. — Но он же все равно твой… ну, — не сдавался Кохаку, пытаясь подобрать нужное слово. — Ну, раньше был… женихом? Юми горько усмехнулась, покачав головой. — Нет, милый, — сказала он твердо. — Он твой отец. Твой и Адель. А для меня он…он никто. Просто человек, с которым у нас были очень… ужасные отношения и тяжёлый период в жизни. Он всем нам попортил жизни. Давай скажем так… некоторые люди лучше смотрятся на расстоянии. Особенно в специализированном учреждении. Она произнесла последнюю фразу нарочито небрежно, надеясь, что Кохаку не поймет её истинного смысла. Но он был слишком умным для своих лет. Юми видела, как его брови сдвинулись ещё сильнее, а взгляд стал ещё более серьезным. — Это прошлое, Кохаку. Давай оставим его там, где оно есть. У нас сейчас другая жизнь. Новая. И она гораздо лучше, ведь так? Мальчик молча кивнул, опустив глаза на свои босые ноги. — Да, — тихо сказал он. — Лучше. — Вот и чудесно, котенок, — улыбнулась Юми, мягко погладив его по волосам. — А теперь иди спать. До утра ещё рано. И Адель уложи, если проснется. Он встал с табурета, кивнув в знак согласия. Посмотрел на нее ещё раз, взглядом, словно хотел ещё что-то сказать, но передумал. И тихо вышел из кухни, оставляя Юми наедине со своими мыслями. Юми снова закурила, затягиваясь глубоко, выдыхая дым в пустоту.

* * *

Солнце уже пробивалось сквозь шторы, заливая комнату мягким теплым светом. На повестке дня — обычное утро, школа, детсад, работа. Реальность, в которой нужно было жить, не взирая на призраков прошлого. Адель заворочалась под одеялом, недовольно мыча. Её светлые волосы растрепались, щёчки раскраснелись от сна. Она была такая маленькая, беззащитная. Её особенность не мешала ей быть жизнерадостной и любопытной. Она компенсировала отсутствие слуха остротой зрения и чувством осязания. Открыв золотистые сонные глазки, она увидела мать, и засияла улыбкой. Малышка протянула ручки к Юми, желая объятий. Девушка подхватила её на руки, целуя в щёчку. — Сейчас будет завтрак, — жестикулировала Юми, спуская её на пол. — Кохаку, ты готов к школе? Кохаку, поправив школьную форму, кивнул, сжимая в руках свой рюкзак. — Да, мам. Я уже все собрал. А что на завтрак? — Омлет с зелёным луком и твои любимые сэндвичи с курицей, которые я приготовила ещё вчера, — ответила Юми, направляясь на кухню, и жестами говорила с дочерью. — И горячий шоколад для особенных любителей поспать. Адель захлопала в ладоши, запрыгав от радости. Она любила горячий шоколад больше всего на свете. Кохаку подталкивал её за плечики на кухню, улыбаясь сестре. Утро началось. Обычное, суетливое, но такое ценное. По дороге в детсад с самого утра Юми не покидало странное предчувствие, что отдавало тяжестью в груди. Оно щекотало нервы, как легкий озноб, пробегающий по коже, заставляло оглядываться по сторонам, хотя взгляд не цеплялся ни за что подозрительное. Небо было по-прежнему ясным, солнце играло бликами, прохожие спешили по своим делам. Но внутри Юми росло смутное беспокойство, словно тихий шепот предупреждения, который она не могла разобрать. Она старалась гнать от себя мрачные мысли, сосредоточившись на детях. Кохаку, как всегда, шел бодро, рассказывая о новых книгах, которые видел вчера в киоске, и которые Юми обещала ему купить со следующей зарплаты. Адель, держась за ее руку, то и дело останавливалась, чтобы рассмотреть яркий цветок на клумбе, бабочек или забавную собаку, выгуливаемую хозяйкой. Но предчувствие не отступало. Оно висело в воздухе, заставляя напрягаться и прислушиваться. Юми несколько раз оглянулась назад, якобы поправляя рюкзачок Кохаку, но в действительности пытаясь уловить что-то подозрительное. Только обычные лица, спешащие на работу, мамы с колясками, пожилые люди, выгуливающие собак. Может, она просто слишком мнительна после всего пережитого? Может, это просто паранойя? Она ускорила шаг, стараясь отвлечься разговором с Кохаку. Он увлеченно рассказывал о новых манхвах про бойцов и мафиози, жестикулируя и имитируя звуки борьбы. Адель, не понимая слов, но чувствуя его возбуждение, тоже заразительно смеялась, хлопая в ладоши. На мгновение Юми даже улыбнулась, поддавшись их детской непосредственности. Но когда они проходили мимо припаркованной машины с тонированными стеклами, ее взгляд невольно задержался на ней. Что-то в ней показалось ей странным, неуместным в этом солнечном утре. Она отвела взгляд, стараясь не показывать своего беспокойства детям. «Глупости, — сказала себе Юми, — просто нервы шалят. Надо покурить». Но незримое присутствие кого-то постороннего не отпускало. Яркое здание с разноцветными окнами встретило их оживлённым детским гомоном. Юми часто грустила, вспоминая о том, что дочь никогда не услышит, не побежит к ней навстречу с таким же шумным гамом. Она проводила Адель в группу, поцеловав на прощание. Девочка улыбнулась, помахала ручкой и побежала к другим детям, уже забыв о маме. Выйдя из детского сада, она пошла с Кохаку дальше, к его школе. К счастью, мальчику удалось вывести ее из мыслей, беседуя с ней на разные темы. Она и не заметила темную машину, медленно движущуюся за ними на безопасном расстоянии, и пристальный взгляд, следящий за каждым их шагом из-за тонированных стекол.

* * *

Саске сидел в приемной, нервно дёргая ногой. Бежевые стены, мотивационные цитаты, тиканье часов — все это давило, создавало атмосферу стерильной безысходности. Он предпочел бы находиться где угодно, только не здесь, в кабинете психолога. Но старший брат, Итачи, настоял на продолжение терапии. Дверь кабинета тихонько приоткрылась, и в проеме возникла фигура. Высокий, с пепельными волосами, зачесанными назад, человек в простом сером костюме. Взгляд его темных глаз был спокойным и изучающим. — Саске Учиха? — спросил он ровным голосом, и в уголках его глаз появились едва заметные морщинки, когда он слегка улыбнулся сквозь маску. — Я Какаши Хатаке. Прошу. Просто книжный шкаф, заставленный томами, пара кресел и письменный стол, за которым Какаши жестом пригласил Саске сесть. Парень опустился в кресло, скрестив руки на груди, глядя на психолога с вызовом: — Брат сказал вы лучший в Киото. Сомневаюсь. Какаши сел напротив, его движения были плавными и тихими, как у кошки. Он открыл папку с именем Саске и ещё раз пробежался взглядом по содержимому. — Итачи-сан выражается эмоционально. Но я благодарен за его рекомендацию. Итак, Саске, я вижу, ты уже знаком с терапией. — Знаком. Бесполезная трата времени и денег, — скривился он. — Я здесь, потому что брат так хочет. Просто формальность. — Формальность, говоришь? Ты мог просто отказаться. Или устроить саботаж. Но ты пришел и разговариваешь со мной. Значит, какая-то причина все-таки есть, пусть даже ты пока не готов ее признать, — он сделал паузу, давая Саске время обдумать его слова. — Итачи-сан упомянул Аделаиду… — Не смей. Не произноси ее имени. Ты не имеешь права, — вздрогнул он, словно от удара. Все его тело напряглось. Какаши спокойно поднял руки, жест скорее успокаивающий, чем защитный. — Я понимаю, Саске. Это болезненная тема. Но я не хочу вторгаться в твою личную жизнь без твоего разрешения. Итачи просто сказал, что это ключевой момент в твоей истории. — История, — горько усмехнулся Саске. — Трагедия. Кошмар. Называй как хочешь. Но это не история. Это моя жизнь и мои раны. — Я здесь, чтобы помочь тебе их залечить. Твои раны. Если ты позволишь. — Залечить? Эту рану не залечить. Просто кровоточащий шрам, — фыркнул Саске. — Ты так думаешь? — Какаши смотрел на него пристально, его взгляд был пронзительным, но не осуждающим. — Или ты просто боишься, что если рана затянется, ты забудешь ее? Забудешь Аделаиду? Саске замер. Его слова попали в точку, словно ледяная стрела. Забыть Аделаиду… это был его самый большой страх, его самое страшное предательство. Пока боль была острой, пока он чувствовал вину и горечь, Аделаида была жива в его памяти, не исчезала в небытие. — Я ничего не боюсь. Мне вообще все равно, — он отвел взгляд, уставившись на свои руки, лежащие на коленях. Пальцы нервно подрагивали. — Потеря близкого человека — это всегда испытание. Особенно, когда это происходит так внезапно и трагично. Итачи-сан упомянул обстоятельства смерти Аделаиды. Самоубийство после того, как она узнала о преступлениях своего отца. Девочка не смогла смириться с суровой реальностью. Трагично. Саске стиснул кулаки. Воспоминания хлынули, как грязная, мутная волна, захлестывая разум. Пять лет назад, в последний раз, когда он видел Аделаиду — ее глаза были полны ужаса и отчаяния. — Я должен был ее остановить, — прохрипел он сквозь зубы. — Расскажи мне, каким образом? — Её отец был монстром и конченным психопатом. Аделаида узнала, что он убил ее мать. И не только. Эксперименты…незаконные опыты… грязь, ложь, насилие. И она не выдержала. Меня не было рядом, меня запер в доме один конченный придурок. Она застрелила сначала его, а потом и себя. Он выжил. Адель нет. — И ты винишь себя за это? — мягко спросил Какаши. — Кого же еще? — Саске усмехнулся, горько и иронично. — Я должен был что-то сделать. Я должен был ее защитить. Спасти. — Ты был ее парнем, Саске, не ее телохранителем, — спокойно возразил Какаши. — Ты не несешь ответственность за действия ее отца. И ты не мог предвидеть ее импульсивные решения. Даже самые близкие люди не всегда видят, что происходит в душе другого. — Я должен был видеть, что она сломлена. Я должен был ее удержать. Обнять, сказать что-то… что угодно. Но… Я был скован по руки и ноги из-за этого придурка, мать его, Обито! — Саске, — Какаши говорил тихо, но настойчиво, его голос был наполнен пониманием и сочувствием. — Ты не волшебник. Ты не читаешь мысли. Аделаида приняла свое решение. Это трагедия, да, ужасная трагедия. Но это не твоя вина. Ты не можешь нести ответственность за чужие решения, особенно такие отчаянные. Саске замолчал, тяжело дыша. Слова Какаши звучали разумно, логично. Но разум отказывался принимать их. Вина, как ядовитый корень, прочно вросла в его сознание, отравляя каждую мысль, каждое воспоминание. — В чем именно виноват твой дядя Обито? — Какаши приподнял бровь, заинтересованно. — Он знал, — резко ответил Саске. — Знал, кем был Орочимару. Знал, чем он занимается. И молчал. Прикрывал его. Ради… не знаю, ради чего. Семейные связи, деньги, власть… плевать. Если бы он рассказал раньше, если бы он вмешался…может быть, Аделаида была бы жива, — гнев снова захлестнул его, горячей волной. — Ты думаешь, Обито-сан знал о преступлениях Орочимару и намеренно молчал? — уточнил Какаши, стараясь понять глубину его обвинений. — Намеренно? Он точно знал, что Орочимару — гнилой человек. И он ничего не сделал. Он предпочел закрыть глаза. Как всегда. Он всегда закрывает глаза на все, что ему невыгодно видеть, — Учиха усмехнулся, криво и зло. — Обито-сан — твой дядя. Ты вырос в его доме. У вас сложные отношения? — Сложные? Дерьмовые. Он меня воспитал, да. Вместе с дедом Мадарой. Семейка психопатов, в общем. Брат живет в Киото, старается держаться подальше от всего этого цирка, — в голосе промелькнула горечь, но и какая-то усталость. — И ты чувствуешь себя частью этого «цирка»? — спросил Какаши, мягко подводя его к сути. — Похоже на то, — Саске пожал плечами. — Не по своей воле. Но к моему облегчению, сейчас я живу с братом. Я больше не член семьи Мадары Учиха. Саске говорит это с приподнятой головой. Саске больше не тот запуганный ребенок, шугающийся от одного дедушкиного голоса. Саске перестал быть им с того самого дня, когда Аделаида покинула его. Саске знает точно — Аделаида там, где царит покой, там где ей хорошо. Намного лучше, чем на этом свете. И она рядом с ним. Наблюдает. Невесомо целует. Саске хочет верить в это.

* * *

Кохаку, поправляя лямки рюкзака, ускорил шаг, чтобы успеть к концу занятий в детском саду. Адель ждала его особенно нетерпеливо. Он знал это по тому, как воспитательница, улыбаясь, рассказывала, что Адель постоянно поглядывала в окно и показывала жестами «братик скоро». Кохаку улыбнулся, сердце наполнилось теплом. Его маленькая сестрёнка стала для него целым миром. Когда он вошел в группу, Адель уже стояла у двери, словно маленький часовой, и увидев его — засияла словно солнце. Ее маленькие ручки потянулись к нему, пальчики сложились в торопливое «брат!», а затем она бросилась ему на шею, обнимая так крепко, как только могла. Кохаку подхватил ее на руки, прижимая к себе. Ее легкое тело, запах детского шампуня и радостный лепет, который она издавала, заменяли ему любые слова. — Привет, Адели, — прошептал Кохаку, поставив ее на пол и взяв за руку. Адель энергично закивала, ее светлые волосы задорно подпрыгивали. Она показала пальчиком на дверь, затем на себя и на Кохаку, улыбаясь во весь рот. Он понял ее без слов. Домой, к маме. Выйдя из детского сада, Кохаку крепче сжал маленькую ладошку Адель. Солнце уже уходило за горизонт, весенний ветерок играл в волосах. Дорога домой всегда была для них особенным временем. Кохаку чувствовал себя взрослым и ответственным, ведущим свою маленькую сестру в безопасное место. Адель доверяла ему безоговорочно, и это доверие было для него дороже всего на свете. Они поднялись к квартире, Кохаку достал ключ, открыл дверь и, пропустив Адель вперед, вошел следом. — Мам, мы дома! — крикнул он, закрывая дверь. В ответ — тишина. Обувь Юми стояла в прихожей, она точно была дома. — Мама? — позвал он еще раз, недоуменно нахмурившись. Юми обычно всегда встречала их, уже готовя ужин или разбирая покупки. Кохаку разул Адель, снял с неё её маленький рюкзак и оставив в прихожей, ведя её за собой на кухню. Время словно остановилось. Все звуки исчезли, мир сузился до размеров этой кухни, и в центре этого мира стоял Он. А, если быть точнее, оно. Чудовище, которое должно было гнить в психушке до конца его дней. Но оно стоял здесь, в их кухне, непринужденно, взгляд пронзительных змеиных змеиных глаз скользнул по Кохаку, затем остановился на маленькой Адель, прячущейся за спиной брата. Кохаку застыл на пороге, парализованный ужасом. Сердце бешено колотилось, кровь отлила от лица. Это не могло быть правдой. Это кошмар. Или он снова провалился в одну из тех ужасных фантазий, которые преследовали его с самого детства, когда Аделаида покончила с собой, и Юми впервые рассказала ему о его настоящем отце? Юми стояла у столешницы, прислонившись к ней руками, словно нуждалась в опоре. Она смотрела на Орочимару, и в ее глазах плескался страх, но вместе с тем и какое-то странное, тяжелое смирение. Она выглядела так, словно ждала удара, и этот удар был неизбежен. На губах чудовища появилась медленная, холодная улыбка. Улыбка хищника, который наконец-то нашел свою добычу. — Кохаку, — произнес Орочимару тихим, бархатным голосом, который, несмотря на свою мягкость, пронизывал до костей. — Как ты вырос… Совсем взрослый стал. Кохаку не мог пошевелиться. Голос застрял в горле. Он смотрел на отца, и ужас, который он чувствовал, был не просто страхом перед маньяком-убийцей. Это был ужас перед чем-то… непостижимым, темным, что таилось в самой природе этого человека. В его глазах, в его улыбке, в самой ауре, которая его окружала. — А это, наверное, моя девочка? — спросил Орочимару, не отрывая взгляда от девочки. Адель, чувствуя напряжение, исходившее от брата, робко выглянула из-за его спины. Она посмотрела на незнакомого мужчину, наклонила голову набок, пытаясь понять, что происходит. Затем, не увидев ничего угрожающего, она сделала шаг вперед, осторожно потягивая Кохаку за рукав. Она не чувствовала опасности. Она не знала, что этот улыбающийся мужчина — ее отец. Она не знала, что он — чудовище. Юми, собравшись с духом, сделала шаг вперед, вставая между Орочимару и детьми, словно пытаясь собой защитить их. — Как ты здесь оказался, Орочимару? — спросила она, стараясь говорить как можно спокойнее. — Ты же должен быть… в изоляции… — В изоляции? — повторил он, словно это слово было смешным и нелепым. — Юми, неужели ты думаешь, что эти жалкие стены и смирительные рубашки способны удержать меня? Он сделал шаг к ней, и Юми невольно отступила назад. Адель почувствовала, как Кохаку крепче сжимает его руку, она все еще не понимала, в чем дело. — Что тебе нужно? — продолжала Юми, стараясь держаться прямо. — Зачем ты пришел? — Я пришел навестить своих детей, — произнес он медленно, словно смакуя каждое слово. — Разве это так странно, Юми? Отец хочет увидеть своих детей. Слово «дети» прозвучало в его устах как нечто грязное и мерзкое. Кохаку поежился. Орочимару — монстр. Об этом знали все. Монстр, который забрал у него родную мать, а затем и деда. Монстр, который издевался над его старшей сестрой, и довел её до самоубийства. Монстр, который забрал у него всё. И теперь этот монстр стоял на их кухне, смотрел на них своими холодными, змеиными глазами, и называл их его детьми. Адель потянула Кохаку за рукав, и показала жестами: «Мама? Страшно?» — Убирайся, Орочимару, — сказала Юми, ее голос звучал тверже, чем раньше. — Немедленно убирайся из моего дома. После всего, что ты сделал, ты не имеешь права здесь быть. И уж тем более на свободе. — Не имею права? — перебил ее Орочимару, его голос стал жестче. — Юми, не смеши меня. Я имею право на все, что захочу. И сейчас… я захотел увидеть своих детей. Он снова улыбнулся, и эта улыбка была еще холоднее и страшнее, чем раньше. Кохаку почувствовал, как его охватывает ледяной ужас. Он понял, что их спокойная жизнь закончилась. Что в их дом ворвалось нечто темное и опасное, и что оно пришло за ними. Почувствовав, как дрожит маленькое тельце Адель в его руках, поднял взгляд на Орочимару. Перед его глазами пронесся предсмертный образ покойной сестры. Ярость, горячая и жгучая, словно пламя, вспыхнула в его груди, вытесняя страх. Голос прорезался неожиданно твердо, словно сталь: — Уходи, — Кохаку выплюнул это слово, словно яд. — Я не хочу, чтобы ты был здесь. И не хочу, чтобы ты был… нашим отцом. Орочимару замер, словно пораженный, но лишь на мгновение. Ухмылка быстро исчезла, словно тень, и теперь взгляд Орочимару стал изучающим, пронзительным. Он разглядывал Кохаку, словно препарируя его взглядом. — Не хочешь, говоришь? — протянул Орочимару, его голос был ровным, безэмоциональным, но нем чувствовалась едва уловимая угроза. — Интересно. Обычно дети жаждут отцовского внимания. Он сделал еще шаг вперед, и его рука потянулась к Кохаку. Жест был медленным, неопределенным — то ли намерение обнять, то ли просто прикоснуться. Кохаку отшатнулся, инстинктивно прижимая Адель к себе еще крепче. — Не трогай нас, — прошипел Кохаку, его голос дрожал от напряжения, но в нем звучала твердость. В его глазах плескалась неприкрытая враждебность. Нервный тик дергал уголок левого глаза. Юми видела, как Орочимару приближается к ее детям, и материнский инстинкт заставил ее очнуться от оцепенения. — Орочимару, — ее голос был хриплым, сорванным, но полным отчаяния. — Пожалуйста… уйди. Сейчас же. Мы… мы обязательно поговорим. Потом. Но сейчас…умоляю тебя, уйди. Ради детей. Орочимару перевел взгляд на Юми. В его глазах промелькнуло что-то похожее на презрение, но тут же сменилось заинтересованностью. Он видел ее страх, ее отчаяние, и казалось, наслаждался этим. Кохаку выглянул из-за ее плеча, не сводя глаз с чудовища. Злость колыхала в нем, делая его похожим на разъяренного лисенка, готового броситься в бой, несмотря на свои размеры. Орочимару остановился, его взгляд скользнул с Юми обратно на Кохаку. — Зол как лисенок, — ухмыльнулся он, в его голосе прозвучала насмешка, но и… некое подобие гордости. — Серьезный, упрямый, злой…. Меня это умиляет. Впрочем, как всегда. Ты всегда был рассудительнее в своих действиях, в отличие от своей старшей сестры. Затем его взгляд скользнул ниже, к маленькой фигурке Адель, прячущейся за ногами брата. Она выглядывала из-за Кохаку, с любопытством рассматривая незнакомого мужчину. На ее лице не было страха, только детское любопытство. И вдруг, словно забыв про напряжение в воздухе, Адель шагнула вперед, выходя из-за спины брата. Она посмотрела на Орочимару своими большими, невинными глазами и… улыбнулась. Улыбка ребенка, не знающего зла. Юми рванулась вперед, словно тигрица, защищающая своего детеныша. Схватила Адель за руку, дернула ее на себя, пряча за спину, словно закрывая собой от невидимой опасности. — Адель! — прошепталаьЮми, ее голос дрожал от страха. На мгновение она позабыла о том, что дочь ее не слышит. — Не подходи к нему! Адель, не понимая, что происходит, испуганно вздрогнула, ее улыбка исчезла, заменяясь недоумением. Орочимару проследил взглядом за Юми, усмехаясь ее панике. — Беспокоишься, Юми? — промурлыкал он, снова приближаясь. — Не стоит. Я не собираюсь причинять им вред… Теперь в его глазах читалось раздражение. Он сделал еще шаг, оказавшись вплотную к Юми. Его лицо было совсем близко, его горячее дыхание коснулось ее щеки. Юми замерла, словно парализованная, не в силах отвести взгляд от его змеиных глаз. И внезапно, быстро, как молния, Орочимару наклонился и коснулся ее губ. Поцелуй был мимолетным, холодным, почти невесомым, но в нем была заключена какая-то зловещая собственность. Затем он отстранился, и на его губах снова появилась эта жуткая, безжизненная улыбка. — Мы еще обязательно поговорим, Юми, — прошептал Орочимару, его голос был тихим, но отчетливым, проникающим прямо в сознание. — И с тобой, Кохаку. У нас много общего, как ты скоро поймешь. С этими словами Орочимару развернулся и направился к выходу. Его шаги были тихими, почти бесшумными, словно он растворялся в воздухе. Он вышел из квартиры, оставив после себя лишь ощущение ледяного ужаса и невысказанной угрозы, нависшей над их маленькой семьей. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком, но тишина в кухне казалась оглушительной, наполненной тяжелым присутствием только что ушедшего чудовища.

* * *

Адель и Кохаку, уставшие от дневных игр и волнений, мирно посапывали, тесно прижавшись к Юми. Их дыхание было ровным и тихим, успокаивающим контрастом к тревоге, поселившейся в сердце Юми после визита Орочимару. Она долго не могла уснуть, ворочаясь и прислушиваясь к каждому шороху, но в итоге усталость взяла свое, и она провалилась в беспокойный сон. Когда телефон на тумбочке зазвонил, она вздрогнула, проснувшись, хотя и ожидала этого звонка. На дисплее высветился незнакомый номер. Она знала, кто это. Медленно, словно боясь разбудить детей, она поднялась с постели и вышла из спальни, прикрыв за собой дверь. На кухне было темно и прохладно. Она глубоко вздохнула и ответила на звонок, прижав телефон к уху, и в тишине раздался вкрадчивый, словно змеиный шепот: — Юми-чан… скучала? — голос звучал притворно ласково, отчего по спине пробежали мурашки. Юми стиснула зубы, пытаясь унять дрожь в голосе. — Чего ты хочешь, мудак? — прошипела Юми, стараясь говорить как можно тише, чтобы не разбудить детей. В горле пересохло от напряжения. — Неужели так грубо? После стольких лет… Я всего лишь хотел узнать, как ты, как дети. Особенно, после нашей… трогательной встречи. Ты так и не дала мне обнять мою дочку, — в его голосе прозвучала явная насмешка, намек на поцелуй, который оставил на губах Юми привкус мерзости. Девушка поморщилась, словно от физической боли. — Не смей говорить о детях, — прошипела она, ее голос задрожал от ярости. — И не строй из себя заботливого отца. Одного ребёнка ты уже угробил, чудовище. — Ох, Юми-чан, ты все еще такая пылкая, — промурлыкал Орочимару, игнорируя ее оскорбления. — Мне это нравится. Но давай оставим это. Завтра, встретимся. У нас есть о чем поговорить, не так ли? Юми хотелось бросить трубку, захлопнуть дверь и никогда больше не слышать его голоса. Но она знала, что это не выход. Орочимару не отстанет. И чем дольше она будет тянуть, тем хуже будет для нее и для детей. — О чем ты хочешь говорить? — устало спросила она, подавляя поднимающуюся волну гнева. — О детях, о тебе… о нас, — усмехнулся Орочимару. — Встретимся в ресторане «Рюичи», в семь вечера. Не опаздывай, Юми-чан. Иначе я могу решить навестить тебя снова… — в его голосе прозвучала явная угроза, прикрытая шуткой. — Я ненавижу тебя, Орочимару, — выплюнула она, каждое слово было пропитано ядом. — Я ненавижу тебя всем сердцем. — О, я знаю, что ты любишь меня, детка, — ответил Орочимару с притворной сладостью. — До завтра, — не дожидаясь ответа, оборвал звонок, оставив Юми в тишине, полной ненависти и отчаяния. Следующий день выдался выходным. Юми старалась держаться, ради детей. Она играла с Адель, помогала Кохаку с уроками, хотя он справлялся с этим лучше. Приготовила быстрый, но сытный ужин. Внутри бушевала тревога, от предстоящей встречи с Орочимару, и от одной мысли об этом сердце сжималось от ужаса. Кохаку, как всегда чуткий и наблюдательный, заметил ее напряжение. Он ходил за ней по пятам, заглядывал в глаза, словно пытаясь прочесть ее мысли. Адель то и дело подходила к Юми, обнимала ее за ноги, пытаясь утешить по-своему, нежными прикосновениями и ласковыми взглядами. Юми старалась улыбаться им, быть веселой и беззаботной, но получалось плохо. Натянутость в ее голосе, нервозность движений, все выдавало ее внутреннее состояние. За день она выкурила всю оставшуюся пачку сигарет, лежавшей у нее в сумке. К вечеру Юми взяла себя в руки. После ужина, уложив Адель играть, Юми подошла к шкафу и выбрала одежду. Она надела простую белую майку, сверху накинула клетчатую рубашку, небрежно застегнув пару верхних пуговиц, и и надела свою любимую атласную юбку. В зеркале на нее смотрела бледная, уставшая женщина с тревожными глазами. Она глубоко вздохнула, стараясь придать себе уверенности. Девушка подозвала Кохаку к себе. Она присела на корточки перед ним, взяла его маленькие ладошки в свои. — Кохаку, мне нужно ненадолго уйти, — сказала она мягко, глядя ему прямо в глаза. Скоро вернусь. Кохаку нахмурился, его брови сошлись на переносице. — К чудовищу? — спросил он тихо, но в его голосе прозвучал упрек, неприкрытое раздражение. — Да, малыш, к нему. Но я скоро вернусь. Мы просто поговорим, и все. Это нужно сделать, чтобы он… больше нас не беспокоил. Кохаку внимательно посмотрел ей в глаза. Он был слишком умен для своих лет, слишком проницателен. Он понимал больше, чем Юми думала. — Ты обещаешь вернуться, мама? — спросил он, голос его дрогнул. — Обещаю, солнышко, обещаю. Я вернусь очень скоро. Мы просто поговорим, и я сразу же вернусь домой. — Если ты не вернешься ближе к двенадцати, я позвоню в полицию, — прошептал он, его голос был полон решимости и серьезности. Юми улыбнулась, несмотря на тяжесть на сердце. Ее маленький защитник. Она поцеловала его в макушку, крепко прижала к своей груди, обнимая. — Я знаю, что ты позаботишься об Адель, пока меня не будет. Вы же будете вести себя хорошо? Не шуметь, не баловаться, слушаться друг друга? Кохаку кивнул. Адель, не понимая слов, но чувствуя эмоциональное напряжение, подошла к Юми и обняла ее за ногу, прижавшись щекой к ее юбке. Она опустилась на колени и обняла обоих детей. Любила их больше жизни. — Вы мои самые любимые, — прошептала Юми, целуя их по очереди. — Кохаку, ты у нас сегодня главный. Смотри за Адель. Если захотите кушать, в холодильнике есть фрукты и йогурт. И не забудьте почистить зубки перед сном, даже если мама задержится. И дверь никому не открывайте, поняли? Только маме. — Конечно, мама, — ответил Кохаку серьезно. — Не волнуйся. Юми поцеловала его в лоб еще раз, задержав поцелуй чуть дольше обычного. Она посмотрела на него с нежностью и благодарностью, понимая, как ей повезло с таким ребенком. Пусть и от чудовища. Затем, глубоко вздохнув, Юми вышла из дома. Закрыв за собой дверь, она оставила детей в безопасности, но сама шагнула в неизвестность, в логово змея, надеясь, что сможет вернуться назад целой и невредимой.

* * *

Ресторан оказался на удивление тихим и респектабельным, с приглушенным светом и мягкими креслами. Чудовище ждало ее за столиком в глубине зала, возле панорамного окна, выходящего на ночной город. В полумраке его бледная кожа казалась почти фарфоровой, а змеиные глаза блестели нездоровым огнем. Он действительно выглядел безупречно — дорогой костюм, всё те же шелковистые длинные волосы, ни намека на пережитые им каникулы в психушке. Будто издеваясь над ее опасениями, он казался даже более собранным и опасным, чем прежде. Юми подошла к столику, стараясь сохранить внешнее спокойствие, хотя внутри все сжалось от отвращения. — Юми-чан, как пунктуально, — протянул он, указывая на кресло напротив. — Я рад, что ты пришла. Все еще очень привлекательна. После стольких лет… Я бы даже сказал, что ты расцвела. Материнство тебе к лицу. Юми не ответила на его показную любезность. Она села, не сводя с него взгляда, и сразу перешла к делу, не тратя время. — Какого черта ты на свободе, Орочимару? — прошипела она, голос ее звучал резко и напряженно. — После всего, что ты натворил… ты же должен быть гнить в той психушке до конца своих дней! Орочимару медленно опустился обратно в кресло, его улыбка стала шире, обнажая безупречные белые зубы. Он наклонился вперед, приблизив свое лицо к ее, и заговорил тихим, доверительным тоном, от которого по спине побежали мурашки. — Какая ты все-таки… прямолинейная. Неужели совсем не интересуешься переменами в моей жизни? А ведь они весьма… интересны. Понимаешь ли, годы в, как ты выразилась, в психушке, всего лишь отработка. Для галочки, так сказать. А теперь я работаю на правительство. Амнистия, проще говоря. Юми уставилась на него, не веря своим ушам. Его слова звучали абсурдно, нелепо, но в то же время в его голосе была такая уверенность, такая змеиная убедительность, что она невольно засомневалась. — Амнистия? — переспросила она, голос ее дрогнул. — Ты — на правительство? Орочимару, это шутка какая-то? — Увы, Юми-чан, я не люблю шутить, особенно когда это касается моей работы, — усмехнулся Орочимару, затем продолжил. — Как оказалось, люди «сверху» весьма заинтересованы в моих… исследованиях. После одного весьма… запоминающегося инцидента. Я знаю, ты очень хорошо помнишь, как моя дорогая Аделаида, в порыве семейных чувств и любви, решила показать мне всю свою любовь, выпустив пулю прямо мне в сердце. Юми похолодела, вспомнив тот ужасный вечер пятилетней давности. Аделаида не заслуживала смерти, не заслуживала всей лжи и предательства, в котором ей приходилось жить. — Как жаль, что ты выжил. — Регенеративные клетки, Юми-чан, — промурлыкал Орочимару, — как видишь, весьма полезное умение. Правительство оценило мой… потенциал. Они понимают, что такие таланты не должны пропадать даром в стенах лечебницы. Теперь я работаю над проектами, имеющими… национальное значение. Так что, видишь ли, я вполне легальный и даже полезный член общества. Юми молчала, переваривая эту абсурдную информацию. Орочимару, работающий на правительство, звучало как кошмарный сон. Как будто мир перевернулся с ног на голову, и все стало еще хуже, чем она могла себе представить. — Это ужасно, — выдохнула она, — просто ужасно. Как бы то ни было, для меня и для всех остальных, ты — чудовище. Монстр. Беспринципная мразь. Орочимару рассмеялся, тихим, хриплым смехом, который звучал вполне зловеще. — Осторожнее подбирай выражения, — предупредил он тихо. — В мире нет чудовищ и героев, есть только ресурсы и цели. И я, как оказалось, весьма ценный ресурс. Но если тебе станет легче, называй как хочешь. — Я называю вещи своими именами. Монстр. — Ну хватит злиться, котенок, — он махнул рукой, словно отмахиваясь от неприятной темы. — Как поживают дети? Надеюсь, они растут здоровыми и счастливыми. Он всегда умел играть на эмоциях, вызывать в ней противоречивые чувства. Даже сейчас, несмотря на всю ненависть и отвращение, она почувствовала интерес. — Нормально, — коротко ответила Юми, отводя взгляд. Она не хотела говорить о детях с ним. Не хотела делиться с ним ничем, что касалось их жизни. Собственница. — Нормально? — переспросил Орочимару, — всего лишь нормально? Неужели ты не хочешь рассказать мне подробнее? Как они растут, чем интересуются… Адель, кажется, немного… особенная девочка, не так ли? Почему, Юми-чан, что случилось? Юми сжала кулаки под столом. Как же он умел давить на больные точки, как змея, обвивающая свою жертву. — Осложнения во время беременности, — выдавила она. — Переезд, новые люди, стресс. Из-за всего, что ты со мной сделал. С нами. Из-за тебя все это. — Моя вина? Ох, Юми-чан, ты все еще любишь перекладывать ответственность на других, как я посмотрю, — усмехнулся он, его глаза блеснули холодным огнем. — Стресс во время беременности — это, конечно, печально. Мне очень жаль, с тобой так вышло. Беделия, вон двоих родила, нормальные выросли. Хотя соглашусь, Аделаида действительно стала совсем не той, кого я ожидал вырастить. Смотри, чем все закончилось. Лежит под землёй, а могла бы сейчас уже закончить школу, поступить в институт. Быть рядом со мной, — последнюю фразу он произнес нарочито тихо. — Она всего лишь была ребенком, — возразила Юми, чувствуя как в груди отступает тяжесть. — Ребенком, который хотел твоего внимания, заботы. Любви, в конце концов. Ты хотя бы можешь себе представить, что чувствовал твой ребенок, узнав о том, кто на самом деле её отец? Вся её жизнь прошла во лжи, в предательстве. И умирала она, с мыслью о том, что с тобой все кончено, Орочимару. Не будь таким жестоким, прояви сочувствие хотя бы к покойнице. — А ты у нас резко вспомнила, что мать, так? — усмехнулся Орочимару, улыбнувшись уголками губ. — От силы её несколько месяцев знала, а я все пятнадцать лет. Ты понятия не имеешь, что мне пришлось пережить с этой интриганкой. Хотя признаю, любил. По своему. Впрочем, неважно. Дети есть дети. Расскажи мне о моих отпрысках. Какие они, на кого похожи? И Юми вздохнув, против воли, начала рассказывать. О Кохаку, таком серьезном и рассудительном, о его любви к книгам и рисованию. О маленькой Адель, такой нежной и ласковой, о её удивительной способности чувствовать настроение людей, несмотря на глухоту. Она говорила, как мать, гордая своими детьми, забывая на мгновение, что напротив нее сидит чудовище. Она даже достала телефон, чтобы показать ему фотографии. Вот Кохаку, сосредоточенный, рисует что-то карандашами. Вот Адель, смеется, играя с мыльными пузырями. Вот они вместе, обнимаются, такие маленькие и беззащитные. Орочимару смотрел на фотографии с каким-то странным выражением на лице. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на умиление. Или это просто игра света? Юми не могла понять. — Забавные, милые — хрипло произнес Орочимару. — Видишь, вот этот шрам на руке Кохаку? Когда ему было два года, его дорогая мать оставила его одного играться в саду. А там его укусила змея. Мамоши. К нашему счастью, быстро оказанная первая помощь спасла его, и все обошлось без последствий. — О боже, — Юми театрально закатила глаза. — Но он очень ответственный, серьезный. Всё младенчество Адели, он присматривал за ней, пока я отсыпалась. До сих пор смотрит за ней. Она для него всё. А я для них просто — няня, кухарка, уборщица, ха-ха. И он рассмеялся, его смех был коротким и отрывистым, но на этот раз в нем не было прежней зловещей нотки. И Юми, к своему ужасу, поймала себя на том, что улыбается в ответ. Легкая, неуверенная улыбка, но все же улыбка. Словно она забыла, кто перед ней, забыла все то зло, что он ей причинил. Словно он был просто… старым знакомым, с которым можно поговорить о детях, посмеяться над забавными шутками. Словно он не был чудовищем, сломавшим ей жизнь. — Знаешь, я соскучился, — протянул Орочимару, его голос стал тягучим, словно мед, от которого у Юми сводило зубы. — Ты не представляешь, как однообразны будни гения в изоляции. Хотя… были и свои развлечения. Медсестрички, знаешь ли, очень внимательны к нуждам пациентов. Даже очень, — наклонился ближе, и его шепот стал почти интимным, от чего по коже Юми пробежали мурашки. — Иногда мне казалось, что они соревнуются, кто лучше обслужит меня. В его глазах мелькнул похотливый блеск, от которого Юми отвернулась с отвращением. Она молчала, не в силах вымолвить ни слова. Ее тошнило от его слов, от его тона, от самой его близости. Она чувствовала себя грязной, оскверненной одним лишь его присутствием. Она отвела взгляд, уставившись на скатерть, пытаясь унять дрожь, пробежавшую по телу. С самого начала вечера она не притрагивалась к еде. Да и не хотела. Тошно ей. Орочимару, заметив ее реакцию, хмыкнул, но не отступил. Наоборот, словно наслаждаясь ее дискомфортом, он достал из внутреннего кармана пиджака небольшую бархатную коробочку. Раскрыл ее и поставил на стол перед ней. Внутри, на черном бархате, лежало кольцо. Массивное, из белого золота, с бриллиантовым камушком, сверкающим холодным, равнодушным блеском. Кольцо чудовища. — Ни одна из этих женщин, не заменила мне тебя, Юми, — голос Орочимару стал мягче, обволакивающим, словно змея, готовящаяся к броску. — Поэтому… Стань моей женой. Юми подняла на него глаза, в которых плескался ужас и неверие. Она моргнула, словно пытаясь убедиться, что это не галлюцинация. — Что? — выдохнула она, едва слышно. — Стать моей женой, Юми, — повторил Орочимару, улыбаясь все той же жуткой улыбкой. — Позволь мне заботиться о тебе и о наших детях. Кохаку и Адель будут жить с нами, и мы будем как настоящая семья. Разве ты не этого хотела? — Нет…нет, это… это безумие. Ты… ты же…- она отрицательно покачала головой, словно отгоняя наваждение. — Я знаю, что я, — перебил ее Орочимару, не теряя самообладания. — Я не отрицаю своего прошлого, Юми. Однако я ни о чем не жалею, кроме как о смерти Адель. Время многое меняет. Ради детей, Юми, ради себя, выходи за меня, и все будет хорошо. Ты будешь заниматься воспитанием детей, дома, а не зарабатывать копейки на нелюбимой работе и приходить домой уставшей. Мы с тобой станем семьёй, об этом ли ты мечтала всю юность? Он протянул руку к ее, но Юми отдернула свою, словно от огня. — Не смей, — прошипела она, вскакивая с места. — Не смей говорить о детях. После всего, что ты сделал… Ты думаешь я поверю тебе, хоть одному слову? Я не хочу повторять судьбу Беделии, не хочу, чтобы Адель и Кохаку выросли, зная, что их мать — еще одна жертва твоего безумия. Да и Кохаку… он тебя ненавидит. Так, что нет. Никогда. Глаза Орочимару сузились, улыбка исчезла, как будто ее и не было. На мгновение в его взгляде промелькнула холодная, расчетливая ярость, но она тут же сменилась маской равнодушия. Он хмыкнул, издевательски качая головой. — Беделия… — протянул он, словно вспоминая что-то давно забытое. — Ах да, Беделия. Какая же ты… драматичная. И проблематичная… Он закрыл коробочку с кольцом, не сводя с нее взгляда, и медленно убрал ее обратно в карман. — Что ж, — продолжил он, голос его стал ровным и холодным. — Ты повзрослела. К моему удивлению. Двадцать пять — Уже не та испуганная девочка, которую я встретил тогда. Похвально. — Да, -кивнула она, голос ее дрогнул, но звучал твердо. — Я больше не та девочка, которую ты запугивал, шантажировал, причинял боль. Я мать, Орочимару. И я сделаю все, чтобы защитить своих детей. От такого монстра, как ты. Если тебе нужно было это услышать — услышь. Теперь оставь нас в покое. Ради Кохаку и Адель. Если не желаешь им такой же судьбы, какой была у Аделаиды. Орочимару снова хмыкнул, на этот раз тихо, почти задумчиво. Он медленно поднялся из-за стола и обошел его, оказавшись рядом с Юми. Она напряглась, готовая в любой момент отскочить, убежать. Но он не сделал ничего резкого. Он просто наклонился к ней, опаляя ее щеку горячим дыханием, и прошептал на ушко так, чтобы никто, кроме нее, не услышал. — Хорошо, Юми-чан. Я оставлю их в покое, — он сделал паузу, и в его голосе проскользнула зловещая нотка. — Раз ты мать, позволь усудожить ради их покоя, ты ведь мать, правда? Нас в отеле ждет подготовленный номер люкс неподалеку. Все оплачено. Только для нас двоих. Чтобы мы могли… наверстать упущенное. Вспомнить старые времена, — он провел кончиком пальца по ее шее, вызывая волну отвращения. — Или ты уже забыла, как тебе было хорошо со мной, Юми-чан? Неужели ты предпочтешь, чтобы я передумал насчет детей? Ведь я могу быть очень недружелюбным, если меня разозлить. Юми чувствовала себя загнанной в угол, словно мышь, попавшая в капкан. Она знала, что не должна соглашаться. Знала, что это ловушка, что он снова пытается ее сломать, подчинить, использовать. Она зажмурила глаза, пытаясь найти хоть какой-то выход. Но выхода не было. Только он и его предложение. Грязное, отвратительное, унизительное. Но, возможно, единственное, что может защитить ее детей. Тяжелый, дрожащий вздох вырвался из ее груди. Словно последний вздох перед погружением на дно. Она переступила через себя, через свою гордость, через свою ненависть, через все, что делало ее человеком. — Хорошо.

* * *

Они молча ехали в машине, и это молчание давило на Юми. Она неотрывно смотрела в окно, лишь бы не встречаться взглядом с Орочимару. Он сидел рядом, невозмутимый и отстраненный, но Юми чувствовала на себе его взгляд — тяжелый, почти хищный. Когда его рука легла на ее колено, она вздрогнула, словно от ожога, и резко отдернула его руку. Орочимару не сказал ни слова, лишь едва заметно усмехнулся, отмечая её реакцию. Портье, не поднимая глаз, протянул Орочимару ключ-карту. Номер был на пятом этаже, и они вместе поднимались на лифте. Юми чувствовала, как сердце бьется все быстрее, а в груди нарастает тяжесть. «Неизбежно», — мелькнуло в голове обреченно. Она знала, куда это ведет, она словно уже проходила этот путь много раз. Дежавю. Но каждый раз, словно в первый, ее пронзала мысль о детях. У двери номера Юми остановилась, как вкопанная. Орочимару подошел сзади, обдавая ее шею своим дыханием, вдыхая аромат ее волос. Его близость, когда-то желанная, сейчас казалась удушающей. Он легонько подтолкнул ее в спину, без слов заталкивая внутрь номера. Юми медленно повернулась к нему лицом, когда он закрыл за ними дверь. — Я не могу, — тихо, но твердо сказала она, глядя прямо в его холодные, пронзительные глаза. Орочимару приподнял бровь, в его взгляде читалось недоумение. — Ты же сама согласилась на это, Юми. — Да, согласилась, — ее голос дрогнул, но она постаралась говорить уверенно. — Но я ошиблась. Не в этот раз, Орочимару. И наверное, никогда больше. Орочимару молчал, его взгляд стал еще более изучающим, словно он пытался разгадать ее. — Что изменилось, принцесса? — наконец произнес он. Юми глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. Как объяснить ему то, что она сама только сейчас осознала до конца? — Я любила тебя, — начала она, глядя куда-то в сторону. — Я очень тебя любила. Я была привязана к тебе… Даже когда ты делал мне больно, я прощала…много раз. И сейчас, я тоже все простила. Но… быть с тобой снова… нет, Орочимару. Это выше моих сил. Я не могу больше. Я не хочу больше. Она сжала сумочку на плече, словно ища в ней опору. Подошла к нему ближе, неожиданно для себя и для него, быстро коснулась губами его губ. Поцелуй получился коротким, но нежным. Орочимару ответил на него, его губы на мгновение стали теплее, прежде чем снова застыть в отчуждении. Юми прижалась к нему на секунду, обнимая крепко, как будто прощаясь навсегда. — Прости меня, я не могу так, — прошептала она ему на ухо и, не дожидаясь ответа, резко отпрянула и побежала из номера, прочь по лестнице, словно за ней гнались демоны. Она выскочила на улицу, глотая холодный ночной воздух. Выдохнувшись, снова побежала прочь, забыв обо всем на свете, кроме одного — как можно быстрее оказаться дома. Дома, захлопнув за собой дверь на все замки, Юми прислонилась к ней спиной и медленно сползла вниз, пока не оказалась на полу, обессиленная и опустошенная. В тот же миг к ней бросились дети. Адель обняла ее за шею своими тонкими ручками, а Кохаку не говоря ни слова, просто прижался к ней всем телом, обнимая крепко-крепко. — Мама, что случилось? — серьезно спросил Кохаку, глядя ей в глаза своими большими, тревожными глазами. — Он, что… сделал тебе больно? Юми покачала головой, улыбнувшись сквозь слезы. — Нет, милый, все хорошо, — она прижала к себе обоих детей, вдыхая их чистый, детский запах. — Все хорошо. Теперь все будет хорошо… Адель, не понимая слов, но чувствуя ее настроение, улыбнулась своей самой светлой, самой искренней улыбкой и крепче прижалась к маме. Юми осознала. Раньше она цеплялась за Орочимару, как утопающий за соломинку, веря, что только в его любви — пусть даже такой искаженной и болезненной — заключается ее ценность. Осознание пришло не внезапно, а постепенно, как рассвет после долгой ночи. Глядя на своих детей, на их чистые, доверчивые глаза, Юми начала видеть свое отражение — не в холодных глазах Орочимару, а в их любящих взглядах. Дети любили ее безусловно, просто за то, что она есть, без условий и манипуляций. Их любовь была настоящей, живой, в отличие от той болезненной имитации любви, которую она получала от Орочимару. Она поняла, что ее зависимость — это не только ее личная трагедия, но и угроза ее детям. Взгляд в холодные глаза Орочимару в номере стал моментом ясности. Она увидела не загадку, не вызов, а пустоту, холод и эгоизм. И в этот момент зависимость отступила. Страх, остался, но он был уже не парализующим, а скорее предупреждающим — «не возвращайся туда, там нет ничего хорошего для тебя». Поцелуй, прощальное объятие — окончательный разрыв, связывающей ее с прошлым. Дома, в объятиях детей, Юми почувствовала не просто облегчение, а исцеление. Нет, больше не сделает. Она сама не позволит. Она выбрала себя, выбрала своих детей, выбрала жизнь без насилия и извращённой формы любви чудовища. Орочимару когда-то поплатится за свои грехи. Пусть и не скоро, но когда-нибудь настигнет кара. Но тогда её уже здесь не будет. Юми будет жить в умиротворении, окружённая звонким смехом родных детей, вдали от всего...