hurt someone else – or myself? – i'm terrified

Последний раз, когда он помнит, как контролирует свое тело — поворачивает голову, моргает, машет рукой, идёт, дышит, — поглощается водоворотом перьев и криков воронов Одина. Потом место меняется, вороны исчезают в вихре магии, и прежде, чем его злосчастное знаменитое предвидение успевает сработать, показать ему будущее — что просто немыслимо, чем дольше он об этом думает, — Один хватает его за лицо, пальцы обрамляют глаза и брови, вжимаясь в кожу, и произносит заклинание. Печать горит, обжигает голову насквозь, и Хеймдалль больше не может двигаться, останавливать время, не может видеть, что будет — само его естество замирает, и это так неправильно, так больно и непонятно, — в последний раз Один напрямую говорит со своим сыном: — Мне придётся это одолжить, Хеймдалль. А после его вышвыривает. Он остаётся в далеких глубинах своего разума — будто сквозь толстый слой воды он может видеть, слышать, чувствовать все, что происходит с телом, но при этом не может ничего контролировать. Его тело само неторопливо ходит, развязно разваливается на скамейке в обеденном зале — так, как всегда сидит Хеймдалль, ничем не отличаясь, — язвит и делает саркастичные замечания всем, кто к нему обращается. Так же, как и Хеймдалль. Но это не он. Он не может двигать глазами — только смотреть на размытые по краям сменяющиеся картинки реальности, до которой он больше не может достать. Не может моргать. Даже просто закрыть глаза. Он не может вдохнуть. Он не может выдохнуть. Он не может напрячь ни одну мышцу своего тела. У Хеймдалля нет никакой власти над собой. Его тело ест хлеб, пьёт мед, смотрит на звезды — от этого нет никакого толку, когда это делает не Хеймдалль. Каждое движение, совершенное против его воли или без его контроля, разжигает в нем такую ярость, что иногда от этой мощи его ещё больше отдаляет от внешнего мира, в тёмное и глубокое ничего. В нем закипает ненависть и зреет месть. Через какое-то время он узнает, что Один сделал это с ним из-за Норн и их нитей судьбы — Рагнарек, грозящий Асгарду, тоже сыграл свою роль. То ли Один боялся его, то ли узнал что-то, что сделает Хеймдалль, то ли пытался предотвратить пророчество — самонадеянная глупость, шипит про себя Хеймдалль, глупость, высокомерие и ослепляющая власть. Один отдал эти черты всем своим отпрыскам — и Хеймдалль не исключение. Но вот из всех них он получил только второе. Невозможно противостоять будущему, Хеймдалль — и есть будущее. Он так и не узнал, что за заклинание использовал Один, чтобы ослепить на мгновения его всевидящие глаза перед тем, как взял его тело под контроль, но он уверен, что что бы Один ни делал — все это приведёт к тому же исходу, о котором уже провозгласили Мойры. Если Всеотец этого боится, что ж. Тогда Хеймдалль ждёт его конца с нетерпением. Когда никого нет поблизости и контроль Одина немного спадает — недостаточно, чтобы что-то сделать, Хеймдалль проверял это сотню, тысячу раз, — его тело замирает, будто бы и вовсе неживое. Хеймдалль сейчас в рассвете сил, он должен лучиться жизнью и энергией, быть в постоянном движении — но без собственного разума тело застывает, как каменная статуя. Чаще всего это происходит либо в его покоях, либо на вершине Бивреста, где расположен его наблюдательный пункт. Он больше не может контролировать свой сон, ляжет он или встанет, прислонится к камню или запрокинет голову, рассматривая небо. Он не может сам решить, откусить ли ему яблоко или бросить на землю, схватить ли одного из воронов Одина за хвост, как в детстве, или швырнуть в них нож. Он не может достать свой меч и убить Одина. Это раздражает сильнее всего. Иногда он замечает боковым зрением отражение в золоте кубков и металле оружия. Его глаза сияют пурпурным, переливаются ярким сиреневым, какими они никогда не были до этого. Его тело почти никогда не смотрит прямо в отражение, Хеймдалль не может увидеть себя полностью, но с горечью он понимает, что больше не увидит своих меняющихся от видений глаз. Синие, белые, красные, серые, зелёные, золотые — никогда. Только искусственный розовый. Тоска перерастает в гнев. Гнев перетекает в апатию. Апатия... Хеймдаллю некуда деться от цикла сменяющихся эмоций в маленьком оставшемся ему пространстве. Однажды что-то происходит. Хеймдалль не сразу понимает, что именно — его видения тоже теперь ему неподвластны, — но затем он улавливает бормотание, свист ветра над горой меняется, и его тело уже движется к утесу. Мальчишка перед ним наивный, и потому невероятно мерзкий. Хеймдаллю плевать, что он хочет, плевать, выживет ли он — хотя из принципа идти теперь во всем против воли Одина, управляющего им, он решает, что не хочет, чтобы его тело сбрасывало чертова йотуна с горы, — но потом у него проносится мысль о Рагнареке, и все встает на свои места. Именно так это и начинается. Его тело отводит мальчика к Всеотцу, издеваясь и насмехаясь, прямо как сделал бы и сам Хеймдалль (но раз это делает не он, то это не имеет значения). Он понимает, что Один через его неприятный для полукровки образ хочет выставить себя не то спасителем, не то благодетелем, и от мысли, что его снова используют, он почти чувствует, как вскипает кровь и искрится магия. К сожалению, ничего не меняется. Хуже всего, когда Один говорит с Хеймдаллем при других. Это до отвращения похоже на детские игры с деревянными куклами, когда дети говорят то за одну, то за другую, двигая их руками и сталкивая их снова и снова. Здесь же отличие только в том, что Один может управлять ими обоими одновременно. Хеймдалль не может сказать то, что вертится у него на языке уже долгое, долгое время, не может сопротивляться словам, которые произносит его рот, или изменять тон, который окрашивает его голос. Он не может контролировать то, как его губы растягиваются в улыбке, как язык ударяется о небо в знакомом пренебрежительном цоканье, как его смех раздаётся из его горла. Поэтому он смотрит на Одина, когда тело направляет взгляд к его лицу, он смотрит пристально и хищно, как змея, как затаившийся притихший зверь, и он знает, что Один его видит. Хеймдалль надеется, что его угроза сияет так, что её невозможно не заметить. Надеется, что может передать через туннель глаз всю свою ярость. Заставить бояться будущего и бояться Хеймдалля. Для Одина это будет одно и то же. Хеймдалль клянется своей жизнью. От заклинания Всеотца ему никуда не деться, что бы он ни делал — но это чувство, что он может сделать вдох, сам, что на краткий миг он переносится напрямую в тело, разум заполняет все уголки, от пальцев ног до головы, что он может вдохнуть. Его рука буквально только что была оторвана Кратосом, греческим Богом Войны в самой длинной схватке за всю жизнь Хеймдалля, он успевает почувствовать раздирающую восхитительную боль, горячую бурлящую кровь, шершавый камень за спиной, мышцы, дергающиеся по его воле, то, как сдвигается его челюсть, как опускаются в моргании веки— Это все, что он успевает, прежде чем контроль Одина возвращается с новой силой, облепляя его ещё сильнее, ещё плотнее. Снова отбирая у Хеймдалля его самого. Это несправедливо. Схватка продолжается, но он не обращает на неё никакого внимания, все его мысли — о вздохе, о движении мышц, о долгожданном контроле, которого его в очередной раз лишили. Он как один из пьяниц-смертных, которые долго не беря и капли в рот вдруг попробовал асгарский мед — он внезапно чувствует себя одержимым. Он хочет освободиться ещё раз. Он хочет освободиться навсегда. И Хеймдалль чувствует этот момент, ясно, как никогда: в одно мгновение он в убежище своего разума, а в следующее — его горло сжимают сильные грубые ладони, его самого прижимают к земле, поверженного и сломленного, а магия утекает по венам, рассеиваясь в воздухе. Его руки уже пытаются разжать чужие пальцы, но он останавливается, просто потому что может. Солнце светит прямо над головой, и он может посмотреть на него. Он может двинуться. Он может увидеть будущее, снова, наконец-то, проносящееся перед глазами. Но не может вдохнуть. Он встречается глазами с Богом, который убивает его. Бог Войны суров, покрыт кровью с ног до головы, решителен и уж точно не является тем, кто отступает. Чей-то голос взывает его к милосердию, но Хеймдаллю на это все равно. Он ясно видит, что его ждёт, и ему не требуется много времени, чтобы смириться с тем, что его победили и свергли, за что ему положена смерть — но есть то, что он не успел закончить. Тот, из-за кого все это произошло. Из-за кого на самом деле Хеймдалль сейчас умирает. Последнее, что он успевает сказать — прохрипеть сквозь сжатую трахею и последние силы, но сам, управляя своим телом, своим голосом каждую бесконечную оставшуюся секунду — просьба, идущая от всего сердца. Убей Одина. По крайней мере, даже не забрав Всеотца с собой, Хеймдалль сможет умереть свободным.