Часть 1

1 января, 2000 год. Москва, Истра.       Мы стоим в этой беседке, встречая рассвет нового 2000 года. В моей голове всё ещё играет его песня «Я петь и любить обещаю», и проскальзывает мимолётными моментами праздничное застолье.       Он стоит сзади, обнимая меня. Мне так хорошо и спокойно, но сердце бьётся быстрее обычного. Почему-то появилась паника, как только пробили бой курантов, но я списала это на возраст. Всё-таки, сколько мне ещё суждено встречать эти новые года?       Я вру, конечно же, когда пытаюсь поставить «диагноз». Мне страшно и тревожно. Я пытаюсь оправдать эти эмоции возрастом, и понимаю, что это глупо. Пробую загнать эти чувства в угол и вскрыть причину, но — тщетно. Я будто пытаюсь догнать в себе эту тревожность, заглядывая ей в лицо, где ничего не вижу. Я не понимаю причину. Что происходит?       Моё обоняние дурманит его запах. Немного его запаха, немного алкоголя, немного одеколона… Во мне зарождается дикое желание, но, не здесь, и не сейчас! В доме полно народу!       — Мышка моя, — шепчет он, и я просто ужасаюсь своим слезам на глазах от этого прозвища. — Маленькая моя. Любовь моя, я петь и любить обещаю…       Я начинаю тихо хныкать, и Филипп в недоумении поворачивает меня к себе.       — Ты чего, Аллусь? — с беспокойством спрашивает он.       — Я… Я не знаю, Филь, — отвечаю я, прижимаясь к его груди. — Мне страшно.       — Страшно?       — Да, — киваю я, шмыгая носом. — Я не хочу входить в это тысячелетие. У меня такое плохое предчувствие…       — Всё будет хорошо, моя маленькая, — Филя садится на поручни, и я вхожу между его ног, кутаясь в его объятиях.       — Филипп, — он опускает свой взгляд на меня. — Ты меня любишь?       Я не сомневаюсь, правда. Мне просто хочется слышать, чувствовать его любовь. Я с ужасной ревностью думаю о том, что он обнимает какую-то другую женщину. Я уверена в нём, но не уверена в себе, и меня это убивает.       — Глупенькая, — он целует мой нос, и я хмурюсь. — Я тебя люблю. Никого, только тебя.       — И петь, и любить, обещаешь только меня и для меня?       — А мне разве кто-то нужен ещё? — улыбается он, целуя мою холодную щёку. — Петь — только для тебя; любить — только тебя. Я ведь кричу тебе об этом на весь мир!       Я утыкаюсь ему в шею, и он крепче меня обнимает. Хочется потрепать его кудрявую шевелюру, но её уже нет. А если и любви так же не будет? Чёрт!       Да что со мной такое?!       — Филь, — шепчу я.       — М?       — Возьми небольшой отпуск, — прошу я. — Хотя бы ещё на неделю. Мы так долго не видимся…       — Алла, — его голос грубеет, и я хмурюсь. — Я же говорил, что не отменю запланированные встречи. Ты представляешь, какая неустойка будет? Мы же с тобой это обсуждали.       — Не мы обсуждали, а ты решил, — я отхожу от него, кутаясь в свою шубу. — Я была против, если ты помнишь, чтобы ты сразу ехал на гастроли. Я просила, чтобы ты побыл дома весь январь. Но, кому какое дело…       — Алла! — он закатывает глаза, я вижу, как раздражаю его этим. — Ты понимаешь, что это такой шанс для меня! Гастроли в Америке!       Мне до ужаса обидно, и я просто ухожу из беседки, гуляя по заснеженной территории.       Я знаю, что он меня любит. Я люблю его. Но, в силу его юного возраста, сцена поглащает его всё больше, и больше. Я могу его понять. Я знаю не по наслышке, что такое сцена, и какой это наркотик. Наверное, если бы у нас был ребёнок, Филя бы всё понял. Но я настолько немощная, что не смогла подарить сына или дочь своему мужу. Может, пора подарить ему свободу? Он обещает и петь, и любить только меня и для меня. А обещаю ли я? Не знаю. С каждым днём меж нами растёт что-то невидимое, что разъединяет что-то святое, чему мы давали клятву. Я чувствую это, а он старается всем видом показать, что всё ещё со мной. Нет. Разговоры чаще всего про новые песни, которые меня начинают раздражать. Он этого не видит. Он не слышит меня. Когда мы успели потерять ту связь, которая была в начале? Или это была иллюзия «прекрасной семьи»? Я уже ничему не удивлюсь…       Снег ложится на моё лицо. Луна яркая, беленькая, звёзды рядом окружают главную звезду. Я представляю на месте луны — Филиппа, а на месте звёзд — каких-то девиц. Они совсем рядом. Меня сводит от одной мысли, что он может быть с другой женщиной, но ничего с этим я сделать не могу. В принципе, мне ли не привыкать к изменам?       Спустя некоторое время никто не приходит за мной. Я слышу веселье в доме, в домах по соседству. Но Филипп не пришёл.       — Алла?       Я оборачиваюсь на звук, надеясь увидеть там своего мужа. Но я удивляюсь, опуская взгляд.       — Никит, ты чего тут? — спрашиваю я, вытирая слёзы.       — Мне скучно с ними, а тебя нет. Вот я и пришёл. С тобой веселее.       Я сажусь перед ним на колени, обнимая. Мой мальчик… Мой рыжик…       — Почему ты плачешь? — всё-таки спрашивает он, обнимая меня за шею.       — Я от счастья, Никит, — я улыбаюсь сквозь выступившие слёзы, применяя своё актёрское мастерство, и он мне верит. — Что тебе подарил дед Мороз? — я перевожу тему, и ребёнок увлечённо докладывает мне о подарках.       Мы находимся в таком положении немного времени, так как ребёнок начал замерзать, хоть и не показывая вида. По его красным щёчкам я это поняла, потащив в дом.       Сняв с него куртку и шапку, он снял ботинки, побежав ко всем остальным. Я тоже зашла в гостиную, пытаясь найти взглядом своего мужа.       Да. Ему всё равно. Наверное, увидеть себя в телевизоре на Новогоднем огоньке дороже чего-либо.