Часть 1

Я зашёл в подъезд примерно в полвосьмого вечера, с лёгким опасением пройдя мимо амбалов-алкоголиков, что стояли подле двери, говорили о чём-то и громко хохотали. Нажал магнитным ключом, потянул на себя ручку, нажал ещё несколько раз, распахнул дверь и поднялся по затоптанным ступенькам на первый этаж. На улице была весна, начало апреля, когда снег ещё где-то лежал, но в основном дороги были голые и грязные. Ипохондричный и дрыщавый город отдыхал от долгих мук зимы и готовился набраться новых сил. Я в этот день тоже сильно устал и готов был пролежать около двенадцати часов подряд, как только окажусь в своей квартире. Я надеялся, что тоже наберусь сил, и что всё наладится, и что решу все проблемы, и что «вылезу из жопы», что избавлюсь от долгов в университете, что помирюсь с обиженными на что-то родителями, которые меня содержат, и что начну читать побольше книг, что стану жить один, что запишусь в качалку... В провонявшем куревом подъезде было совершенно как обычно. Заваленный мусоропровод, бычки и лифт. Из нового — лишь тёмно-красная надпись «МИР» на зелёной стене. Я подобрался к лифту, вызвал, подождал и после грохота раздвинувшихся створок вошёл внутрь. Нашёл прожжённую бычком кнопку седьмого этажа на серебристой панели, ткнул в неё и медленно поехал вверх. Вдруг свет в кабинке погас, а лифт замедлился и остановился где-то между этажами. Первым делом я хотел включить фонарик на телефоне, чтоб хотя бы чуть-чуть рассеять давящую тьму, но вспомнил, что мой телефон с концами разрядился, ещё когда я ехал в метро. Я нащупал пальцами кнопку сигнала, нажал её и стал нетерпеливо ожидать, когда приедет МЧС. Прошло около двух часов. Сначала я стоял, облокотившись о грязную стену. Потом опустился на корточки и принялся сидеть, подперев руками голову. Бригада всё ещё не приезжала. Подступила паника. Откуда-то явилась мысль, что я застрял здесь навсегда, что я умру здесь и сгнию, и моё тело никогда не найдут, а ещё страшнее — что душа при этом останется не упокоенной и примется блуждать по шахте лифта и смердящему подъезду. Я не стал кричать — однако заметался по сжатому стенами пространству и несколько раз изо всех сил ударил двери, будто в слепой надежде, что они откроются. Они не открылись. Тогда я снова сел, отчаянный и обессиленный, и задремал. Мне снилась моя жизнь, какие-то особо яркие воспоминания, — конечно, искажённые, как подобает сновидениям — и каждое из них оканчивалось чёрными квадратами, тесными комнатами с выключенным светом и подъездом с искривлёнными лестницами. Мне снились подобные сны только в детстве. А потом, когда я насмотрелся сновидений, в голову потоком полезли слова. Я часто сочинял стихи во сне. По ужасной пророческой кривде, увязая в болоте судьбы, я провёл десять лет в лифте, как аппендикс кишечной трубы. Лифт был тёмной смердящей утробой, он был центром и местом всех мест. Его строили как-то особо, как не строят подвал и подъезд. Его сделали тёмные силы, только я вот об этом не знал и, как в лоне пропащей могилы, на десятую века застрял. Я застрял, как дурак и мразота, я застрял, как пропавший носок. Возвращаться домой не охота, но придётся, что как бы мой долг. Я в квартиру вернусь как с похмелья, меня встретит, наверно, никто, словно узника из подземелья, словно хуй в оборванском пальто. Потом стихи преобразились в поток слов, потом — и вовсе в кашу букв и звуков. А потом я медленно проснулся и вдруг обнаружил, что лифт наконец-то открылся. Я поднялся на затёкших ногах, вышел из лифта на родной седьмой этаж, подбрёл к двери своей квартиры, достал из кармана куртки ключи и просунул их в скважину. Они не подошли. Тогда я позвонил в звонок и минут пять стоял. Мне нехотя открыла мать. Когда она увидела меня, она вдруг вскрикнула, схватилась рукой за сердце и попятилась. Если бы она напугалась хоть чуть-чуть сильнее — грохнулась бы в обморок и, может, никогда б не встала. — Мама, что такое? Это я. Привет. — Господи правый! Ты живой! И где ты был? Её голос дрожал. Глаза сочились свежими слезами. — Я живой. Я не умирал. — А где ты был-то? Мы считали, что ты без вести пропал. — А сколько меня не было? — Десять лет. Я действительно на декаду застрял в клаустрофобском аду между этажами в шахте собственного дома. И в тот момент, когда я по-настоящему это осознал, меня будто ударило прямо по голове чем-то тяжёлым. Всё моё мировоззрение посыпалось и раскрошилось. Я придвинул табурет, стоявший рядом с висящими куртками, сел и уставился в пол. — Мы думали, что ты умер давно уже. Где ты был-то? — грустно спросила меня мать, ещё не до конца оправившаяся от потрясения. Я не хотел отвечать «в лифте». Но не мог придумать версию, которая звучала бы лучше. Ещё больше не хотел отвечать что-то вроде «хотел уехать в другую страну навсегда и начать жизнь с чистого листа» или, ещё хуже, «меня похитили и хотели убить, но вместо этого продали в рабство». Поэтому я ответил честно. — Я в лифте был. — Что? В каком ещё лифте? Десять лет?! — Ты не поверишь, мам… Произошла какая-то мистическая хрень, я в лифте ехал и заснул. Проснулся через десять лет. — Ты врёшь! — Не вру. Это необъяснимо, конечно, но правда. — Ты с ума сошёл! Не может быть такого. Ты в психушку хочешь? Скажи честно. — Не хочу. Всё правда, мам. — Придётся, раз ты помешался, уж прости. Мама вздохнула и ушла. Я прошёл по квартире, осмотрев все комнаты. Квартира изменилась. Новый ремонт, новая мебель, на календарях 2024 год. Десяток лет назад я и не мог представить, что такие цифры в дате на календаре возможны. Десяток лет всё в мире было необъяснимым, да и в принципе, оно таким осталось — только преобразилось и стало необъяснимым по-другому. Я прошёл в свою комнату, выкопал в тумбочке провод для зарядки и поставил заряжаться телефон. Мне захотелось записать стихи, которые приснились мне, когда я без собственной на то воли нарушал логику времени. Но оказалось, что я их забыл. Мне почему-то стало жаль. Я лёг прямо в одежде на кровать, которая когда-то принадлежала мне, — сейчас на ней, наверно, спят немногочисленные гости, — повернулся к стене и забылся. Я не знал, как дальше жить, что делать, как воспринимать теперешнюю реальность. Через неделю я по воле матери отправлюсь в психбольницу на четыре месяца, ибо меня признают невменяемым. Через два дня я узнаю членов моей семьи: дед умер от старости, отец на службе по контракту, у брата отказали почки из-за приёма солей, сестра вышла замуж и уехала в Литву, а мать осталась жить как раньше, бесконечно горюя по глупым образом пропавшему сыну. Через день я захочу снова выйти на улицу, непонятно зачем, и, спустившись по длинной лестнице в подъезде своего дома, обнаружу, что там, где раньше было написано «МИР», теперь красуется более крупная и яркая надпись из трёх букв: «ХУЙ».