Часть 1

Жизнь продолжается. Первый месяц на улицах города царила гробовая тишина, не работали магазины и киоски, были закрыты молодежные заведения. Дети не ходили в школу, студенты предпочитали переносит пары в онлайн-формат, и только обремененные работой, а возможно и ипотекой с кредитом, взрослые продолжали работать, невзирая на опасность скорого возвращения Призрака. А что делать? Долги сами себя не выплатят! В какой-то момент потянулись на улочки заспанные, недовольные студентики. Очевидно преподавателям надоело возится с зумами, Гугл-митами и прочими достижениями современности, и они погнали студентов в институты, колледжы — в душные аудитории, где не закроешься от цепкого взгляда выключением камеры. Город начал оживать. Лишь единицы к исходу года оставались на стороже, остальные же предпочли упрятать все ужасающие события поглубже. Люди имеют поразительное свойство — приспосабливаться ко всему. Где надо — словами обелять ситуацию или человека. Где надо — делать вид, что память девичья коротка и непостоянна. Где — надо приврать. Себе ли? Кому-то? Это уже неважно. Главное оградить себя непробиваемым розовым пузырем, куда не долетит чужое горе и тоскливая скорбь. Жизнь ведь продолжается, да? Суд постановил снять Игоря с должности и запретить работать в органах. Малая кровь в сравнении с тем, что мог получить бывший майор. Из здания главного суда он вышел свободным человеком. На нем не было наручников, его не выводили мордой в пол, не тащили к пыльному уазику. Даже штраф не повесили. А ведь могли. Стоило так сделать. Тогда Игорь мог бы откупиться от чувства вины. Хотя бы от небольшой частички. Жизни продолжается, ведь это коснулось не всех. Кого-то в те дни в Питере не было, кто-то смог избежать проблем, а кто-то отделался лишь испугом. Чужое горе — чужое. Свое всегда ближе. Нет ничего проще, чем пройти мимо протянутой руки, не увидеть горьких слез, не расслышать мольбу о помощи. Этот город и правда прогнил. Разумовский был в чем-то прав. Вот только никакие чистки этого не исправят. Такова натура людская — гнилая и черная, ни один пожар не сотрет грехи с грязных душ. С этим не справится даже смерть. Ах, Разумовский, Разумовский! Игорь помнит его тусклые серые глаза на иссушенном болезнью и препаратами лице. В них одновременно плескалось столько боли и тоски, что будь чувства океанами — в мире не осталось бы суши. Судьба жестоко пошутила с ним. Подарила гениальный ум, огромное сердце, но обделила стойкостью, и безжалостно швырнула в реальный беспощадный мир. Собственный разум сломал Сергея. Это так…так неправильно! Ну не должно было быть так! Не должно. Почему болезнь поразила именно Сергея? Весь его труд пошел насмарку. Иногда Игорю думается: «Хорошо, что Сережа так и не узнал, что сделали с его наследием.» Эти жадные ублюдки окончательно убили соцсеть, расформировали «Радугу», превратив перспективное заведение в типичный детский дом с серыми стенами и скрипучими кроватями, позакрывали все благотворительные фонды и снесли целый корпус онкологической больницы, которую курировал Сергей. Чтобы забыли. Чтобы ничего не напоминало о Разумовском. Кучка моральных уродов. И ведь, в чем виноваты болеющие дети? У Разумовского ведь даже могилы нормальной нет. Покосившийся крест у черта на рогах. И больше ничего. Игорь старается приходить. Хоть иногда. Но не уверен, что имеет на это право. Именно его, Игоря, кулаки сломали бывшему программисту нос, разбили в кровь губы и чуть не выбили глаз. Он избил одинокого, несчастного человека, который стал пленником собственной нездоровой головы. Он вытащил его из дурки и приволок на чертову теле-студию, где тот встретил свою смерть. Он мог навещать его, но предпочел веселится но воле с коллегами. С одной стороны, с чего бы Грому навещать психопата-поджигателя? Но с другой… Игорь же знал, пусть и недолго, иного Сергея. Смелого, отважного, не боявшегося заговорить с вооруженной толпой человека. Что мешало ему просто для галочки заглянуть в Снежневскую? Что мешало проконтролировать? Откуда в Игоре проснулось равнодушие? Зато теперь приходит. На могилу. Вырывает траву, поправляет крест и долго сидит рядом, словно это что-то исправит. Словно этот жгучий стыд когда-нибудь утихнет. «Не возвращай меня туда… Что угодно только не это.» А ведь Сережу там не лечили. Лишь усугубляли ситуацию жесткими процедурами, шантажировали таблетками. Он для них был подопытным зверьком. Не человеком. Этому сирийскому уроду стоило забрать Разумовского и свалить на все четыре стороны, предварительно подорвав больницу вместе с проклятым персоналом и Рубинштейном. Тогда бы Сергей остался жив. Как и сотни других людей. Еще сложнее ходить на могилу к Федору Ивановичу. Ноги становятся деревянными. Шаги даются с трудом. Сердце колотится как бешеное, а сознание плывет. Каждый раз подходя к табличке, Игорь хочет увидеть чужое имя. Любое. Увидеть фотографию незнакомого человека. Но каждый раз с монумента улыбается родное лицо. Хочется выть. Хоронили пустой гроб. Ничего от дядь Феди не осталось… Он не заслужил этого. НЕ ЗАСЛУЖИЛ!!! Лучше бы Волков взорвал самого Игоря. Лучше бы медленно разрывал крюками, лучше бы навеки сделал его инвалидом как Хольта, но не трогал Прокопенко. Федор Иванович же ничего Сереже не сделал. Ему было жаль Разумовского. Это Игорь! Игорь зло отзывался о Разумовском! Игорь заточил Сергея а неправильную больницу. Можно было сломать Грома по-другому. Почему обязательно убивать других, невиновных в горе Сергея людей… Игорь не может находиться у могилы Прокопенко дольше десяти минут. В памяти словно кинолента крутятся воспоминания. Добрый взгляд, напускная серьезность, теплые руки, забота. Он был лучшим среди лучших… Тете Лене Игорь не может смотреть в глаза. Это так мелочно, но он избегает бедную женщину. Он не может вынести взгляд несчастных светлых глаз. Боится увидеть заслуженную ненависть. Из-за его эгоизма и раздутого эго она потеряла мужа. Осталась совсем одна в этом холодном городе. И Игорь не может стать ей опорой. Потому что трусит. Потому что со своими тараканами не может справится. Ничтожество… В отражении все чаще мелькают черные перья. Кажется Игорю недолго осталось. Скоро самого паковать в больничную робу придется. Игорь отдаляется от Юльки. Он конечно ни в чем не винит девушку. Все смерти висят на нем одном. Эта милая девочка достойна лучшего. Они на слишком разных уровнях. У нее все будущее впереди. Гром будет тянуть на дно. Словно тяжелый якорь. Игорь отдаляется от Димки. В отличии от него Дубин все еще работает. Не стоит старшему лейтенанту в друзьях иметь отставного майора, виновного в куче смертей. Примета плохая. Карьера не пойдет. Игорь отдаляется от всех, словно горьким одиночеством наказывая сам себя. Как бы Игорь не отдалялся ото всех, дорогие сердцу люди не желают оставлять его в покое. Юля с куцым каштановым хвостиком на затылке просто взламывает ему дверь шпилькой, после того как Игорь не отвечает на звонки весь день. В других обстоятельствах Игорь бы пошутил про уголовную ответственность. Пожурил бы, поднял на руки, покружил, а потом поцеловал. Сейчас же нет сил даже с не разобранного дивана слезть. В квартире полный бардак и духота. В холодильнике мышь не просто повесилась, а до этого раз десять застрелилась. Пчёлкина недовольно цыкает, возгружая пакеты с продуктами на стол. — Юлек… — хрипит Игорь через силу. — Не стоило. — Так! Тучкам слово не давали. Поднимайся. Она раздвигает шторы, распахивает окно. Щурится от поднявшейся пыли. Кашляет. — Фу! Ну у тебя свинарник, дружище. — в квартиру входит солнечный Димка. — Ребят…ну зачем… — За надом. — Юля сдергивает с него грязный плед. — Поднимайся. Давай-давай! — Сегодня же ваш выходной… — недовольно ворчит Игорь. — И его мы проведем вместе! — улыбается Дима. Он никого из них не заслуживает… — Поднимай жопку, родной! — Ну, Юль… — Давай-давай. В душ! Ноги-руки ватные. Голова кругом. Но сзади подгоняет Юлька. — И побрейся. Выглядишь как бездомный. Горячая вода приводит в чувство. Приятно прогревает косточки. В зеркале после душа отражается потрепанный жизнью человек с огромными синяками под глазами и впалыми щеками. Слава Богу без черной тени сзади. Но внутри все равно пусто. Юлька и Димка хлопочут по дому как пчелки. Снова становится стыдно. — Ребят… вы перебарщиваете. Ну так нельзя… — А жить в помойке, можно? — парирует Пчёлкина. — Давайте я хотя бы мусор выкину… — После душа? Распаренный? — Да ладно, Юль! — протирает очки Дубин. — Если хочет помочь — пусть. Пакет сильно оттягивает руку. Все же мусора накопилось с гору. Авгиевы конюшни и те были чище. На улице прохладно, но солнечно. Желтый диск бездушно светит, не подозревая, сколько горя перенес этот город. Шаг за шагом. Просто дойти до мусорку и выбросить пакет. Ничего сложного. Но в теле слабость, затылок жжет от сотни взглядов. Кажется каждый редкий прохожий винит его в произошедших терактах. Каждый ненавидит. Оно и правильно… Воздух чистый и свежий. Весна наступила. Птицы скачут по голым веткам и чирикают о души. Как будто не было ужасов. Как будто все закончилось и кошмаров больше не будет. Жизнь продолжается. Вот только никто не знает, что случится, когда Волков выберется из тюрьмы и узнает, что Сергей умер? Сколько терактов прогремит в будущем? Сколько будет жертв? Кто защитит невинных людей? Обвинит ли Олег в смерти Разумовского Грома? И если да, то не лучше ли заранее свести счеты с жизнью? Убережет ли это его близких?.. Маленькая девочка влетает в него как маленькая ракета с косичками, чуть не падая в лужу из талого снега. Рыжие вихра торчат из-под шапки с помпонами, курточка расстегана, шнурки на одном ботинке развязались и полностью промокли. Девочку свой растрепанный вид никак не расстраивает. Щеки красные как после мороза, дыхание запыхавшееся. — Дядь, а дядь! Помоги котика с дерева снять. Пожаааалуйста. Тут не далеко. — тянет за руку. Игорь выдыхает. Только встречи с разъяренной мамашей девочки не хватало. А может за углом вообще… Гром прерывает себя на середине мысли. Это просто маленький ребенок просит помощи. С каких пор он вообще подозревает первоклашек во вселенском заговоре?! Если бы Волков УЖЕ сбежал, то Игоря бы вылавливали бы из реки. Ну или соскребали со стены все то, что осталось бы после бомбы. Гром нагибается, чтобы завязать девочке шнурки. — Застегнись. Ветер же… — голос все еще хриплый и тихий. — Так ты поможешь? — Показывай. — пожимает плечами Игорь и девчонка с визгом бросается вперед, таща его за руку. На невысокой березке и правда застрял котенок. Грязно-рыжий. Как и сама девочка. Всклокоченный, маленький, с бусинками перепуганных глаз. И дается в руки мохнатая зараза не сразу. Сначала расцарапывает Грому ладони в кровь и вопит так, будто бывший майор из него шаурму делает, а потом сваливает обоих с ветки. Гром приземляется в лужу, отбивая последние целые кости. Спина протяжно воет, едва ли не громче котенка. — Кисуня! Кисуня! Ну что ты плачешь! Дядя тебе помочь хочет, дурище рыжие! — МЯЯЯЯУ! — встает на дыбы шерстяной засранец. — Ух е… — Игорь трет спину и поднимается с земли, протягивая котенка. — Держи. И не теряй. — А он не мой. — улыбается девчонка. — Я его случайно нашла. Когда шнурочек развязался. Прислонилась к дереву и услышала мяуканье. Но сама залезть не могла. Мама сказала, что если я еще раз порву хорошие колготки, она наденет их мне на голову. Она болтает и болтает. Без остановки. Тараторка. И тоже рыжая. Слишком много рыжего в жизни Игоря. Девочка, котенок…псих, который пытался его сжечь. Так смешно, что плакать хочется. За болтавней Игорь не замечает, когда, как и откуда, но ему всучивают тяжелый портфель и сменку. Гром провожает спутницу до соседнего подъезда, по пути узнавая о том, что зовут ее Маша, мама у нее строгая, сестра противная, а математичка — полная дура, а еще в квартире выше у них живет дед, держащий живую шиншиллу — мягкую и пушистую. Общительная девочка Маша расстается с ним у двери и уходит. — Спасибо тебе! Я сразу не поблагодарила, прости! Спасибо тебе! Ты настоящий герой! Герой. Герой. Это слово жжет душу. Какой из него герой… Жизнь продолжается, не так ли? Но не у тех, кого убил Волков. Убил, потому что Игорь Гром посчитал себя самым умным. А мог выполнить условие. Не факт, что теракты прекратились бы, но у него бы было больше времени на подумать, на посоветоваться. А был ли запасной план у того другого Разумовского? Вряд ли. Тогда Олег просто убил бы Игоря. И другие бы жили. Какой из него герой, если за ним шлейфом тянется след из крови и трупов, из людей, которым мог помочь, но предпочел посадить и забить. Где-то в этой вулканической массе из вины, сожалений и боли затерялись опухшее от кулаков лицо Сергея с потухшим взглядом, добродушно-смиренные глаза Федора Ивановича и неподвижная фигура отца. Если бы только Игорь смог спасти их, если бы он успел разминировать бомбу, если бы в пистолете осталась пуля. Если бы он и правда был героем, а не самовлюбленной мразью. На лестничную площадку и до квартиры он доходит на абсолютно негнущихся ногах. Жмет трижды на звонок. Впихивает недоуменному Диме рыжее чудовище, которое как оказывается, все это время нес с собой. — Игорек? Юля что-то готовит. В квартире снова чисто. Она улыбается ему, что-то шутливо спрашивает. — Юль… Юль… — Игорек, ты чего… Жизнь продолжается. И у Игоря Грома. Но можно ли это назвать жизнью?.. И достоин ли он ее? — Юля… Игорь падает на колени, утыкаясь лицом в ее ноги. — Игорек, родной, что случилось?! — Юля ахает от неожиданности, едва не падая. — Игорь?.. — в недоумении мнется Дима. — Мяу? — рыжая мордень котенка прижимается к плечу Дубина. Игорь плачет надрывно и в голос. Кого ему стеснятся? Хочется выцарапать душу. Это все его вина. Его и только его. Жизнь продолжается. Они остановили Волкова и Разумовского. Может на время, но остановили. Но какой ценой…какой ценой. «СПАСИБО ГЕРОЙ!!!» — ядовито шипит пернатая тварь, сверкая янатарем глаз. «ОНИ МОГЛИ БЫ ЖИТЬ, ЕСЛИ Б НЕ ТЫ!!!» — когти раздирают грудную клетку, жаль что, когда пелена спадет, сердце окажется нетронутым. Это жуткое существо с лицом Сергея приходит не в первый раз. Оно показывает ему Разумовского, Прокопенко, приходит в образах друзей и обвиняет во всех грехах. Хотя бы образ отца не тронула, мразь… «ТЫ СЧАСТЛИВ ГЕРОЙ?» — от адского хохота лопаются перепонки и кровь льется, противно щекоча шею струйками. «Почему ты не спас нас герой?!» — Замолчи… ЗАМОЛЧИ!!! — Игоря трясет. «ГЕРОЙГЕРОЙГЕРОЙГЕРОЙ!!!» — Я НЕ ГЕРОЙ!!! — кричит Игорь, срываясь на монотонные истеричные вопли. — Я НЕ ГЕРОЙ! Я НИКОГДА ИМ НЕ БЫЛ. МНЕ ЖАЛЬ! ПРАВДА ЖАЛЬ! Я НЕ ХОТЕЛ! Он приходит в себя лишь после залпа воды. Дима роняет пустое ведро на пол. В метре от него валяется швабра. — Игорь, приди в себя! Костяшки в кровь. Из носа льется бурая жидкость. Лоб болит. Он что бился головой об пол? — Игорек, боже, мы так испугались… — всхлипывает Юля. — Прости…простите… бл**ть… — Гром без сил падает на пол, прижимая колени к груди. — Вы не должны были это видеть. — Как часто происходят срывы? — спокойно интересуется Дима, вытирая тряпкой лужи с пола. — Она не заканчиваются. — хрипло посмеивается Игорь. — Вся моя жизнь — один большой срыв. — Игорь, ты должен был попросить помощи! — Простите… Юля садится рядом. Обнимает его. Словно он не подвигает ее жизнь опасности. И Димка не уходит. Хотя никто и не обязан заботиться о развенчанном герое. — Игорек… ты только глупостей не делай. — шепчет Юля со слезами на глазах. — Мы с тобой. Мы все преодолеем… Она тихо плачет. Игорь обнимает ее одной рукой. Гладит ее по горячей спине. Не Юля должна утешать его, а он охранять свою девочку от слез. Но и с этим Игорь систематически не справляется. В объятия к Юле и Игорю ползет Дима. А потом и рыжий, наверняка блохастый, комок наглости. Топчется на коленях у Игоря, а потом как начинает мурчать. Словно трактор. — Так где-ты кота нашел-то? — фыркает Дима. — С дерева снял. — тихо говорит Гром. — И что оставишь себя? — утирает слезы Юля. — Не знаю. По-моему он уже все решил сам. — бывший майор гладит огромные уши котенка и крепче прижимается к любимой девушке и другу. — Спасибо, что вы рядом ребят… правда… — Мы же одна стая! — радостно восклицает Дима. — А своих не бросаем. — О нет…только не еще один монолог про собак… — нояще тянет Юля. Игорь фыркает. Жизнь продолжается. Просто Игорь в ней больше не герой.