Глава II

       — Ну что за звери-то, а?! — влетев в комнату, Марина разъяренно хлопнула дверью, кинув свою норковую шапку куда-то в угол.       Варя ошарашенно уставилась на соседку в непонимании. Она вскочила с кровати, пружинисто, будто ее подбросило, и бросилась к ней навстречу. Варя схватила Марину за плечи, чтоб успокоить, но, стоило ей взглянуть на ее красное, заплаканное лицо, с размазанной тушью и припухшими веками, она лишь растерянно моргнула и аккуратно повела подругу к кровати, усаживая на нее. Опустившись рядом, она, хлопая ресницами, выжидающе смотрела на Марину в немом требовании объяснений.       — Ты представляешь, — всхлипывая носом, говорила Марина. Голос ее дрожал от рыданий, которые она так безуспешно пыталась унять, слова цеплялись друг за друга, ломались, — там, на универсамовской, через пару остановок от «ДК», мальчика убили! Прям на остановке, понимаешь?!       Варя ошарашено уставилась на Марину, прикрывая, раскрывшийся от ужаса, рот ладонью. Мозг отказывался принимать информацию здраво, мысли спутались, превращаясь во что-то похожее на манную кашу с комочками. Слова вроде бы звучали, но не складывались в реальность, будто речь шла не о городе, где они жили, а о чужом месте, далеком и темном.       Будучи человеком крайне сочувствующим, Варя не могла поверить, что кто-то мог убить бедного мальчишку просто так. Ну не могло быть такого! Должна была быть какая-то причина. Хотя кому вообще нужен бедный подросток, который, скорее всего, ехал так же, как и все, на дискотеку в «Дом Культуры»? Музыка, танцы, светомузыка, смех — обычный вечер. Не из-за денег же его убили? Варя закусила зубами ноготь, чувствуя солоноватый привкус лака, пытаясь связать одно с другим.       Взгляд носился по комнате, метался от стола к окну, от занавески к облупившемуся шкафу, будто пытался зацепиться хоть за что-то реальное. Должно быть, убитый мальчик также состоял в группировке. А забили его, скорее всего, представители другой, но в воздухе висел вопрос: за что? Что подросток мог сделать такого, за что можно было убить прямо на остановке?       Варя посмотрела на Марину, которая рыдала, уткнувшись лицом в ладони. Плечи ее сотрясались в приглушенных рыданиях, которые она пыталась заглушить, будто стыдилась собственной боли.       Вот что-что, а Марина, хоть и казалась всей из себя такой сильной и бойкой, переживала за всех детей, как за собственных. Она часто относила свои старые вещи в Детский Дом — аккуратно сложенные кофты, платья, которые больше не носила. Даже вызвалась там проводить лекции о вреде группировщиков, когда в институте составляли списки добровольцев. И такая искренняя доброта часто вводила Варю в ступор: ну вот как вообще так возможно, что человек, который вчера дрался с девчонками на дискотеке, сегодня так рьяно защищает детские умы от плохих поступков?       — А ты откуда знаешь? — спросила Варя, подбадривающе поглаживая Марину по ворсу ее шубки, которая была слегка мокрая от снега.       — У Минигуловой есть подружка, чей родственник старший опер при УВД Казани, — убрав руки от лица, всхлипывала Марина. — Ильдар Юнусович, кажется, его зовут. Вот он и рассказал. Они сейчас родственников ищут. Почему люди такие звери?       — Не знаю, Манюнь, — Варя сильнее обняла подругу за плечи, утыкаясь подбородком ей в макушку. — Тебе, может, чай с ромашкой сделать?       Марина, снова оттянув руки от лица, оживленно закивала в согласии. Варя ей ласково улыбнулась и, похлопав по плечу, взяла ее кружку с прикроватной тумбочки.       Выйдя из комнаты, она шла по пустому коридору общежития в сторону общей кухни.       Железный чайник стоял на газовой плите. Варя щелкнула конфоркой, поднесла спичку, и голубое пламя вспыхнуло мягким кольцом. Вода внутри чайника уже была теплой, и вскоре он начал тихо посвистывать       Вернувшись в комнату с чаем, Варя поставила кружку на прикроватную тумбочку Марины. Пар поднимался тонкой струйкой, пах ромашкой и чем-то домашним, успокаивающим. Соседка уже успела выплакаться и переодеться, но на ее лице все так же читалось смятение, полное отсутствие понимания этих зверей, что забили бедного мальчика. Марина сидела на кровати, опершись спиной в стену, подтянув колени к груди, закутавшись в одеяло, будто в кокон. По ней было видно, что она пропускала через себя весь тот ужас, происходящий за стенами уютного общежития, и от этого становилась какой-то меньше, тише, будто мир вдруг оказался слишком большим и страшным.       Варя развернулась к своему к шкафу, чтоб достать дубленку. Нужно было сходить на почту, отправить телеграмму бабуле в Куюки.       Это уже стало традицией: каждую субботу, в одно и то же время, а именно — в три часа дня, как по расписанию, Варя ходила на почту, которая находилась в одиннадцати минутах ходьбы пешком, на улице Баки Урманче. Она даже знала наизусть, сколько шагов до каждого поворота. И, хоть Варя не хотела бросать Марину в таком состоянии, идти на почту нужно было. Быстро накинув дубленку на плечи, она подошла к соседке, оборачиваясь шарфом.       — Манюнь, я сейчас на почту сбегаю быстро и вернусь, — произнесла Варя, наклоняясь к Марине, которая взяла в руки кружку и короткими глотками, чтобы не обжечь губы, пила ромашковый чай. — Ты пока, вон, чай пей. Я вернусь и еще тебе заварю.       Марина закивала в знак согласия, делая еще один короткий глоток. Варя же зашагала к шкафу за сапогами. Обувшись, она покинула комнату, аккуратно прикрывая дверь, чтобы не хлопнула.       Когда она спускалась на первый этаж, краем уха слышала, что комендантша на кого-то ругалась. Наверное, опять на первокурсников, что не оттряхиваются перед тем, как войти в общежитие. Минуя Лидию Васильевну, Варя коротко с ней поздоровалась и, толкнув деревянную дверь вперед, вышла из здания.       На улице было довольно пасмурно, но снега не было. Видимо, кончился, пока Варя собиралась на почту. Она перешла дорогу, оказавшись на улице Мидхата Булатова. Прошла вперед, мимо домов, не сворачивая. Шла неторопливо, благо, погода, несмотря на то что был конец февраля, очень радовала теплом.       Вполне себе, можно было прогуляться и без натянутого на голову, шарфа. Но Варя не решалась его стянуть, болеть ей сейчас нельзя было: во вторник с утра она должна была отправиться на дневную практику в отделение милиции: ездить на выезды с сотрудниками, набираться опыта перед преддипломной практикой в следующем году.       Задача заключалась в том, что Варя вместе с сотрудниками милиции будет опрашивать понятых, заполнять протоколы, допрашивать подозреваемых, если такие будут. Она уже представляла себе толстые папки, запах канцелярии, скрип ручки по бланкам. Досаду вызывало только одно: смерть мальчика, которая так расстроила Варю, пусть и меньше, чем Марину.       Засунув ладони в карманы дубленки, Варя закусила губу. Отчего-то ее сердце сильно кольнуло, представь она картинку, как бедного мальчонку будут опознавать родители в морге. В нос тут же ударил этот сладковатый и одновременно тошнотворный запах формалина, которого на улице, конечно, не было, но память вытащила его без спроса. По спине пробежался холодок.       Нет, конечно, курсантов возили на опознания, объясняя на трупах, как и чем были нанесены травмы. Какие бывают виды этих самых травм или порезов. Объясняли, на что в первую очередь обращать внимание. Варя помнила холодные кафельные стены, белый свет ламп и голос преподавателя, ровный, почти безучастный. Даже без помощи криминалистов какие-то данные можно было собрать. Но каждый раз, как бы ни старалась держаться ровно, внутри что-то сжималось — тихо, упрямо, по-человечески.              Подойдя к отделению почты, Варя подбежала ко входу, чтобы придержать дверь для входящей вовнутрь старушки. Дверь была тяжелая, с облупившейся зеленой краской, и скрипнула так протяжно, будто вздохнула. Старушка, в темном платке, туго завязанном под подбородком, благодарно кивнула, пробормотав что-то себе под нос, и Варя на секунду почувствовала себя почти взрослой — такой, какой, наверное, должна была быть всегда.       Зайдя за ней следом, Варя заняла себе место в очереди на отправку телеграммы. На почте все было как всегда: большое количество людей набивалось в небольшое помещение, как сардины в банку. Потолок низкий, лампы под мутными плафонами давали желтоватый свет, от которого лица казались усталыми и одинаковыми. Кто-то держал в руках посылку, перевязанную шпагатом, кто-то — мятые конверты, кто-то — сложенные вчетверо бумажки.       Становилось душно, и Варя расстегнула дубленку в надежде, что это хоть как-то поможет справиться с отсутствием воздуха в помещении. Помогало это, конечно, с довольно сомнительным успехом: воздух стоял плотный, вязкий, будто его можно было зачерпнуть ладонью. Где-то в углу плакал ребенок, уговаривая свою мать купить ему в гастрономе мороженое.       Дождавшись своей очереди, Варя подошла к окну, где на нее скучающе посмотрела сотрудница отделения почты. Стекло между ними было затертое, с царапинами и мутными разводами, и лицо женщины за ним казалось слегка расплывчатым.       — Здравствуйте, телеграммку можно отправить в Куюки? — Варя коротко посмотрела на женщину в окошке.       Та протянула бланк для телеграммы — привычным, отработанным движением, даже не глядя.       Варя взяла ручку и написала всего три слова: «Все хорошо. Люблю». Чернила легли ровно, без клякс. Она на секунду задержала взгляд на написанном, словно проверяя не буквы — себя. Заполнила графу телеграммы: «Куда, кому». Легким движением руки она протянула листок сотруднице. Та же, все с таким же незаинтересованным, скорее даже скучающим видом, проверила, все ли было заполнено правильно, бегло пробежав глазами по строкам.       — У вас срочная? — уточнила женщина, посмотрев сначала на Варю, а потом на телеграмму. Интонация ее голоса звучала ровно, она явно задавала этот вопрос десятки, если не сотни раз за день.       — Нет, простая.       — Девять копеек.       Варя засунула руку в карман, нащупав там деньги. Сжав их в кулак, она вытащила руку, отсчитала в ладони девять копеек и аккуратно высыпала их перед сотрудницей почты.       Приняв деньги, женщина в окошке сообщила Варе, что телеграмма придет в деревню завтра утром. Вежливо поблагодарив женщину, Варя отошла от окошка, чтобы пропустить следующего по очереди на отправку телеграммы. Застегнув дубленку и натянув на голову мохеровую ткань, она, минуя очередь, направилась к выходу из отделения почты.       Дорога обратно до общежития оказалась почему-то быстрее, чем обычно. Возможно потому, что Варя не думала о бренности курсантского бытия. Быстро перебежав дорогу, она ловко перепрыгнула через подтаявшую лужу, в которой отражался фонарь, и быстро зашла внутрь, отбив сапоги от снега о металлическую решетку, чтоб не вызвать праведного гнева комендантши.       Остаток вечера субботы Варя провела в компании Марины. Они пили чай, обе старались отвлечься от мыслей об убитом на остановке подростке.       Проблема юных девушек от матерых следователей заключалась в бесконечной эмпатии и обостренном чувстве справедливости. И речь шла даже не о законе, скорее, о человеческой справедливости — той, что не прописана ни в одной из статей. Они еще не умели отделять дело от себя, боль — от факта. В другом ином случае Варя бы не стала вытягивать вчера Вову из толпы на дискотеке. Могла бросить его там, чтоб его загребли в милицию, оформили протокол, может быть, составили бы на него «административку» за хулиганство. Все было бы правильно. По инструкции.       Но она не могла поступить так с парнем, который просто, как ей самой показалось, отбивался от представителей других группировок. Перед глазами все еще вспыхивали обрывки вчерашнего вечера — музыка, крики, дергающийся свет, чужие плечи, чужие руки. И Варя понимала, что поступила глупо, спасая этого хулигана из толпы. Понимала — и все равно не могла представить, что сделала бы иначе.       К слову, о Вове. После дискотеки Варя его не видела. Где-то в глубине души, она, конечно, и надеялась, что обнаружит его силуэт, ожидающий ее возле входа в общежитие, но этого не так произошло.       Может, он прознал, на кого училась спасительница его шкуры, и решил, что она ему неровня? Или его, скажем так, «единомышленники» надоумили не связываться с курсанткой «УКПшки»? В их среде, наверное, это звучало как приговор. Или она ему настолько не приглянулась, что он, осознав, что натворил, решил найти кого посимпатичнее? Варя точно не знала, могла лишь только путаться в догадках, перекатывая их в голове, как четки в ладони.       Может, оно и к лучшему, что Вова не явился к ней нежданным гостем? Не будет лишних разговоров, пересудов, косых взглядов.        Маринка интересовалась про него, но Варя ответила, что он не пытался с ней связаться после дискотеки. Нужно было слышать возмущенный тон Марины. Она ходила по комнате взад-вперед, держа руки на боках, рассерженно приговаривая, мол: «Как так вообще можно?! Что за мужики пошли?! Ты ему, значит, сказала, где живешь, а этот козел так и не пришел!». Марина топала так, что скрипели доски, а на подоконнике дребезжала банка, что служила иногда пепельницей. Волосы у Архиповой растрепались, щеки пылали — будто это ее саму проигнорировали.       Варя пыталась донести до подруги, что совершенно не расстроена такому ходу событий. Даже, наоборот, рада, что так случилось. Никто от учебы отвлекать не будет. Она говорила это спокойно, почти равнодушно, но где-то глубоко внутри все равно было странное щемящее чувство — обида от того, что ее не выбрали.       На этот счет у Марины тоже была парочка аргументов, которые Варя слышала уже ни раз. «Варенька, молодость у тебя одна! Хватит зубрить, так и замуж не выйдешь никогда!», — бурчала Марина из раза в раз, когда кто-то пытался ухлестывать за ее подругой.       Но, говоря откровенно, Варе было относительно комфортно и самой по себе. Она насмотрелась на не совсем традиционные, скажем так, отношения ее матери и отца. Мать Вари была абсолютно несчастна в браке. С отцом, Александром Алексеевичем, они поженились рано — по любви ли, по упрямству ли, уже никто толком не помнил. Часто ругались: матери хотелось гулянок, подруг, смеха до утра, а Саша, совершенно разумно, запрещал ей бросать дом с маленькой дочкой.       Варя помнила, как они спорили на кухне — тихо, но зло. Как мать хлопала дверцей шкафа, как отец тяжело вздыхал. Тогда она пряталась в комнате, прижимая к себе книжку или включала виниловый проигрыватель, будто они могла заглушить взрослые голоса.       Когда Александр Алексеевич погиб, Наталья Ивановна и загуляла. Сначала будто назло, потом — по привычке, а там и вовсе покатилась под уклон. И Варе совершенно не хотелось для себя такой же участи. Она не хотела провести жизнь с человеком, которого не любила бы до безумства. Не хотела терпеть, ждать, глотать обиды.       Все представления Вари об отношениях строились на сказках, которые ей читала бабуля, да на собственных убеждениях. В ее воображении любовь была либо настоящей — до конца, до дрожи, до невозможности дышать без другого, — либо никакой. Полумер она не признавала.       Вова не пришел и в воскресенье.

***

      В понедельник вечером, Варя явилась на творческий вечер к Ире, на который та звала ее в пятницу на дискотеке. Почему выбор проведения «квартирника» пал именно на будничный вечер, она не знала, да и уточнять это не было абсолютно никакого желания. Варя планировала провести на вечере всего несколько часов. Следовало бы выспаться перед практикой во вторник.       Квартира Иры всегда чистая, наполненная музыкой, пропитанная духом истинного бунтарства, протеста, который сама Ира скрывала за снисходительной улыбкой, когда облачалась в форму инспектора по делам несовершеннолетних и приходила на работу. По словам самой девушки, она никогда не хотела попадать «под погоны». Всю свою юность она грезила стать учителем географии, но распределение в педагогическом совершенно несправедливо решило, что в Казани недостаточно сотрудников ПДН. В свое время это изрядно выбило Иру из колеи, но отработать три года требовал закон об образовании. Она рассказывала об этом легко, будто не о себе, а о ком-то другом. В «своих» кругах Ирину Сергеевну всегда ласково звали «Мишель». Почему именно так, Варя не знала. Имя это звучало чужеродно, почти загранично, но удивительно шло Ире.       Гитарист Гоша уже вовсю исполнял свою концертную программу для круга бунтарей, которые собрались в маленькой квартирке Иры. Комната была тесной, как вагон плацкарта: плечо к плечу, дыхание к дыханию. Народу было столько, что сесть было просто некуда. Кто-то сидел на подлокотниках, кто-то на полу, прислонившись к стенам, кто-то балансировал на краю табуреток. Варя стояла возле входа в зал с остальными девчонками, которые завороженно слушали пение вышеупомянутого Гоши.       Но мысли Вари были где-то далеко, не в комнате, что наполнялась мелодичным пением, запахом сигарет и звоном бутылок вина. Они были там, в комнате общежития, в момент, когда Марина рассказывала Варе, что убитого на остановке мальчика приехала опознавать бабушка, которая рыдала навзрыд возле морга. Варя тогда слушала и не знала, куда деть руки — то ли в карманы, то ли сцепить за спиной.       Вроде как утром были похороны Миши Тилькина, которого обнаружили мертвым вечером в пятницу на остановке. Во всяком случае, так сказала Марина. Также она рассказала Варе, что убийцу вычислили. Его звали Равиль Исаков, его уже объявили в розыск. По слухам, он был из банды «Хади Такташ» — в честь улицы, с которой были эти пацаны. Варя тогда подумала, что «группировщики» не отличались особой оригинальностью.       Из мыслей ее вырвала трель дверного звонка, доносящаяся из коридора. Открывать дверь пошел Джон — молодой человек Иры. Он был невысокого роста, с модной прической и густыми усами над губой. Всегда чуть наряднее остальных — оно и понятно: солисту местного музыкального коллектива, поющего в «Юлдызе» нужно хорошо выглядеть. К слову, моду на усы Варя совсем не понимала, однако много юношей их носили. Казалось, усы придавали им взрослости, которой на самом деле еще не было.       А вошедший в комнату мальчик, который устроил драку на дискотеке, выбил у Вари землю из-под ног. Он появился внезапно, как сквозняк, — и сразу стало холоднее. Она ошарашенно уставилась на него, но потом отвернулась, понимая, что так пялиться на людей просто неприлично. Этот парень был из круга, где танцевал Вова, а значит, они из одной группировки. Но что этот парнишка забыл в квартире у Иры, Варя не понимала. Такие мероприятия, как правило, были не для детских ушей и глаз.       По одной простой причине: потому что в этих кругах обсуждались не совсем коммунистические темы, скорее, больше либеральные. Здесь говорили шепотом о том, о чем в других местах молчали. О музыке, которую не крутили по радио. О книгах, которые передавали из рук в руки. О свободе, произносимой вполголоса. А убеждать детей в неправильности партии — не самая лучшая затея. На все это также накладывалось и то, что в Ириной квартире курили и распивали алкоголь, что, собственно, тоже не хотелось бы детям показывать.       Парень, не снимая головного убора, прошел мимо Вари, встав возле пианино. По нему было видно, что он немного стеснялся. Плечи сжаты, руки не находят места, взгляд цепляется за углы.        Остальные гости «квартирника» начали перешептываться, когда увидели нового гостя. Кто-то усмехнулся, кто-то отвернулся, кто-то, наоборот, уставился в упор. Варе же это показалось крайней степенью неуважения к Ире, ведь если этот парень здесь — значит, она хотела, чтоб он пришел. В этом доме действовали ее правила. Варя толкнула локтем в бок стоящего рядом Степу, который шептался о бедном парнишке, призывая к манерам. Толкнула не сильно, но достаточно, чтобы он осекся и стыдливо отвел глаза, делая вид, будто ничего и не говорил.        — А это кто? — спросил Гоша, смотря на вошедшего мальчика.       Все, кроме Вари, обернулись и устремили на него свои взгляды. Кто-то даже повернулся всем корпусом, забыв про бокал в руке. Лампа под потолком качнулась от сквозняка, и свет скользнул по лицу Андрея — неровно, как будто выхватывая его из темноты кусками.       — А это мой друг Андрей, — ответила Ира, представляя всем нового гостя. В ее голосе прозвучала нарочитая бодрость, будто она заранее готовилась к этой реакции. — Он, между прочим, тоже музыкант!       — Видали таких музыкантов, — отозвался Джон, не скрывая раздражения в голосе. — Он же гопник! И шапку он свою не снимет, потому что боится, что свиснут.       Андрей молчал. С его губ медленно сползала улыбка, которая до этого озаряла его лицо.       — А из какой ты банды? — Гоша снова подал голос. Но Варя так и не поняла: он говорил с сарказмом или ему действительно было интересно узнать о группировках больше, чем о них говорили между собой обычные люди?       — А кто спрашивает? — голос Андрея оказался куда более ниже, чем могло подуматься при первом взгляде на него.       Он был миловидным молодым человеком, с правильными, почти ангельскими, чертами лица. Светлые ресницы, ровный нос, мягкая линия губ. Он не вызывал впечатления «гопника», как выразился до этого Джон. Скорее, кого-то потерянного, не на своем месте.       — Господи, да «Универсам» он, — выдохнула Ира, пытаясь вызвать хоть какую-то благосклонность к Андрею у всех присутствующих, — и что?       — И ничего, — с каким-то презрением сказал Гоша. — Я для гопоты петь не буду.       — Гоша, эта ханжество и лицемерие, — сжав зубы, шипела Ира. — Я за него ручаюсь.       — Пару дней назад, — подала голос девица, имя которой Варя не знала, — на остановке, школьнику голову проломили. Слышали?       — А вы слышали о презумпции невиновности? — взорвалась Варя, оглядывая всех тех, кто посмел накинутся на бедного парня с обвинениями. — Что вы все на ребенка накинулись?       Слово «ребенок» прозвучало особенно резко — будто она сама удивилась, что сказала именно так.       Варя посмотрела на Андрея, который, было видно, злился с каждой секундой.       — Ну, хочешь я уйду? — послышался голос Гоши.       — Не надо никому уходить, — скалясь, выдал Андрей. — Я сам уйду.       Парень повернулся к пианино. Открыл крышку и, на удивление всех присутствующих, начал играть что-то из классики. Звук разлился по комнате неожиданно чистый, прозрачный, будто кто-то распахнул окно. Разговоры стихли сами собой. Даже те, кто до этого усмехался, замолчали.       Краем глаза Варя видела, как Ира восхищенно наблюдала за его игрой на инструменте. Ира, как-то по-матерински улыбаясь, доказала всем, что они ошибались на счет мальчика.       Закончив играть, Андрей резко захлопнул крышку пианино и разворачиваясь, оглядывая всех, кто попытался его задеть, с почти волчьим оскалом, выдал:       — Покеда, чушпаны. На районе увижу — закопаю.       Андрей двинулся в сторону двери, снимая с крючка свое пальто и шарф. Ира же, отдав бутылку вина Гоше, бросилась за ним, чтобы остановить. Бутылка чуть не выскользнула у него из рук. Выкрикивая его имя, она выскочила в подъезд, и в коридор тут же потянуло холодом       Этот вечер был испорчен невежеством и предвзятостью взрослых, казалось бы, людей, которые не хотели видеть ничего дальше, чем кончик собственно носа. Смех, разговоры, музыка — все будто поблекло, потеряло вкус. Именно в тот момент Варя поняла, что ей среди этого сборища лицемеров не место. И от этого понимания стало неожиданно спокойно. Не легче — но яснее.

***

      Во вторник днем, после обеда, Варя скучающе заполняла протокол по образцу, который ей предоставил начальник отделения милиции, где она проходила практику. Где-то в коридоре хлопнула дверь, скрипнул стул, кто-то кашлянул, и снова наступала тишина, нарушаемая только шуршанием бумаги и редким постукиванием кончиком шариковой ручки об столешницу. Интереса в этом было мало, потому что Варя, вне занятий в институте, училась их заполнять самостоятельно. Она часто просила Марину подыграть ей, разыграть выдуманную сценку, по которой можно было достоверно научиться заполнять протоколы. Они садились на кровать в общежитии, смеялись, путались в формулировках, спорили о том, как «правильно» звучит милицейский язык.       Старшие по званию коллеги рассказали, что в воскресенье был так называемый «набег» группировок.       Набег — это когда одна группировка вторгалась на территорию другой и начиналась кровавая бойня с использованием подручных средств, чаще всего это были арматуры и кулаки. Арматура звенела о бетон, кулаки глухо врезались в лица, и все это происходило быстро, как вспышка, но последствия тянулись потом неделями. Группировки «делили асфальт», который обычным людям был абсолютно не нужен. Обычные люди просто шли утром на работу, вели детей в школу, стояли в очередях — и даже не задумывались, что где-то этот самый асфальт может быть чьей-то территорией. Но вряд ли воскресный набег был связан с дележкой территории. Даже немногих познаний Варе хватало, чтобы понять, что, скорее всего, одна банда пошла мстить другой за убийство Миши Тилькина.       Закончив с очередным протоколом, Варя отложила бумагу в сторону и скучающе глянула в окно. За стеклом висело мутное отражение кабинета — столы, шкаф, ее собственное лицо, — и только дальше начинался настоящий город. За ним было пасмурно, как и в субботу, когда она ходила на почту. Небо висело низко, тяжелое, будто мокрая вата, и снег на обочинах уже не белел, а серел, покрытый копотью и следами шин.       За последние несколько дней особо ничего интересного не происходило, разве что вчерашняя сцена у Иры дома. Варя ушла практически сразу после ухода Андрея. Для нее все, — кроме Иры, конечно, — стали просто противным сбродом, которые возомнили, что их мнение вообще кому-то интересно. Она даже поморщилась, вспомнив чужие голоса, перебивающие друг друга, дешевые шуточки, чье-то хихиканье.       Варя не любила, когда людей судили поверхностно. Вероятнее всего, этот Андрей был замечательным парнем. А иначе, зачем Ира тогда за него ручалась? Именно это Варю и Иру объединяло — они обе видели куда больше хорошего в людях, даже в этих самых группировщиках. Оценивали людей по другим качествам. По тому, как человек смотрит, молчит, держит слово.       Выдохнув, Варя глянула на настенные часы, которые показывали половину третьего дня. А это означало, что до конца практики оставалось три с половиной часа. И именно этого ожидание сводило Варю с ума. Она не любила бездельничать и тратить время просто так. Вместо простого сидения на месте, она могла бы заняться куда более интересными вещами: например, полистать какие-нибудь материалы дела из архива. А таких было немало. Старые папки, пожелтевшие листы, чужие судьбы, аккуратно подшитые нитками — все это манило ее куда больше, чем пустые протоколы.       Недавно в институте им рассказывали про дело Одинцовского маньяка, который орудовал в восемьдесят шестом году. Его жертвами были подростки, преимущественно мальчики, лет двенадцати и старше. Аудитория тогда притихла, даже самые шумные перестали шептаться. Рассказывали, что вызвали тогда следователя по особо важным делам из прокуратуры РСФСР. Тогда еще из-за одного пацана, чей отец был международным журналистом, много информации утекло в прессу, что даже до Громыко дошло. Преподаватель говорил негромко, но каждое слово будто ложилось тяжелее предыдущего. А в итоге оказалось, что мальчик,— чье имя не уточнялось, —ввел следствие в заблуждение. Однако подозреваемого во всем том ужасе нашли, но все улики против него были косвенные. А потом дело и вовсе закрыли из-за его смерти. Больше убийств в том районе не было. Варе тогда показалось, что глупо «вешать» на человека вину, если прямых доказательств против него не было. Эта мысль засела в ней крепко, почти упрямо — как заноза.       — Юнусова, — сказал один из коллег, который влетел в кабинет, вырвав Варю из собственных мыслей, — собирайся. Сейчас на выезд поедем.       Варя коротко кивнула и вскочила со стула. Стул жалобно скрипнул, будто удивившись внезапной поспешности. Она подошла к напольной вешалке, где висело ее милицейское зимнее пальто. Быстро накинув его на плечи, она проследовала за сотрудником милиции по коридору.       Давление подскочило, и Варя чувствовала каждый удар сердца в висках — глухой, тяжелый, будто кто-то изнутри стучал в стенки черепа. Надевая меховую шапку трясущимися руками, она поняла, как сильно волновалась. Пальцы плохо слушались, цеплялись за подкладку.       Она уже бывала на выездах, но курсантов так редко брали с собой, что Варя четко и отчетливо помнила каждый из них. Помнила запах подъездов — сырость, табак, кошачью мочу и вареную капусту. Помнила чужие лица — мутные, злые, растерянные. Помнила кровь — густую, темную, липкую. И пот вперемешку с алкоголем, который таскали из-под полы.       Первым была бытовая драка: два мужика напились на квартире и начали драться. Соседи вызвали наряд милиции, обоих тогда посадили в вытрезвитель. Обошлось все, слава Богу, без тяжких телесных. Тогда все казалось почти смешным — разбитая табуретка, перевернутый стол, жена одного из них, плачущая и одновременно ругающаяся. Мужики потом помирились и просили, чтоб их выпустили, чтобы они могли продолжить свой праздник. Конечно, их никто не собирался отпускать. Они сидели на лавке, хмурые, опухшие, как два нашкодивших мальчишки.       Второй выездкой стало убийство: муж задушил жену на почве ревности к соседу. По статистике, кстати, самое распространенное преступление в Союзе. Мужик вину признал. Его осудили. Варя тогда допрашивала его под наблюдением своего руководителя по практике, который ее даже похвалил потом! Она тогда впервые почувствовала странную гордость — холодную, взрослую, будто на секунду стала кем-то другим.       И вот третий выезд. Варя догнала сотрудника, который оповестил ее об этом знаковом для нее событии. Она сравнялась с ним плечом и, коротко глянув на него, спросила:       — А что случилось-то? Опять «бытовуха»?       — Не, — ответил молодой парень, смотря себе под ноги, — там мужик позвонил, сказал, что на пересечении Ботанической и Хади Такташа, во дворе, набег собирается. Надо разогнать.       Слова повисли в воздухе тяжелыми комками. Варя почувствовала, как по ее спине пробежал холодок, а сердце пропустило несколько ударов. Считай, увидеть преступление воочию — было невероятной редкостью и удачей.       Варя вышла из отделения милиции в сопровождении группы еще троих милиционеров. Дверь хлопнула за спиной глухо, отрезая тепло коридоров. Они сели в патрульную машину, которая сразу же отправилась в указанный свидетелем двор. Двигатель рычал, кузов дрожал, стекла покрывались мутным дыханием. Варя не задавала вопросов. Ей сразу дали понять, что разгонять группировщиков будут мужчины, а ее дело — опросить задержанных, если кого-то удастся поймать за шкирку. Волнение сжимало сосуды, руки тряслись в ожидании, будто тело знало больше, чем она сама.       Варя потерялась во времени, пытаясь понять, как долго они ехали. Улицы мелькали за окном серыми пятнами. По ощущениям движение машины словно остановилось. Будто она двигалась вне пространства, вне времени. Виски сдавливало, напряжение нарастало с каждой секундой, которая казалась целой вечностью. Даже дыхание стало коротким, неглубоким, как перед прыжком в холодную воду.       Когда патрульная машина остановилась, все милиционеры выскочили из нее. Дверца ударила по ноге, холодный воздух резко полоснул по лицу. Она подбежала к хоккейной коробке вместе с коллегами. Группировщики же, только услышав сирену, начали разбегаться в разные стороны, словно тараканы — кто куда, цепляясь друг за друга, падая, поднимаясь.       Варя вбежала внутрь коробки, оглядывая лежащих на земле парней. Лед под снегом был скользким, и она едва удержалась на ногах. А когда увидела знакомое пальто, которое видела вчера в доме у Иры, сразу прикрыла рот рукой от ужаса.       «Универсамовские».       Вернувшись к патрульной машине, она рывком открыла водительскую дверь и начала шарить руками по сиденью в поисках рации. Пальцы путались, цеплялись за обивку, за ремни, за чужую шинель. Найдя ее, Варя, дрожащими от страха пальцами, нажала на кнопку передачи сигнала:       — Нужна «скорая» во двор на пересечении Ботанической и Хади Такташа!       Когда рация протрещала «принято», Варя, скидывая свое пальто в машину, побежала обратно к хоккейной коробке. Холод мгновенно вцепился в плечи, но она его не почувствовала. Она чувствовала каждую вену, которая пульсировала на ее теле. Ощущала, как кровь бежала по ним, разгоняя адреналин, вызванный чувством, непонятно откуда взявшегося, страха. Не учебного. Настоящего. Она подбежала сначала к Андрею. Достав из кармана медицинские перчатки, которые всегда носила с собой на тот случай, если нужно будет собирать доказательства на месте преступления, Варя в несколько движений нацепила их на ладони. Резина натянулась туго, щелкнула по коже. Она коснулась сонной артерии подростка, в надежде нащупать пульс. Облегченный тихий вздох сорвался с губ Вари, когда она почувствовала кончиками пальцев, как бьется артерия — быстро, неровно, но бьется.       Она вскочила на ноги, оглядывая остальных парней, а когда ее взгляд упал на парня в синей «Аляске» с болезненно знакомыми усами, Варя заныла себе под нос.       Вова.       Меховая шапка слетела с головы, когда она упала на коленки рядом с ним. Колени сразу же обожгло холодом, снег таял под ними, делая колготки насквозь мокрыми.       Вова был без сознания. По лицу парня — вероятнее всего, с носа — стекала красная, почти алая кровь. Она текла тонкой струйкой, оставляя дорожки на губах и подбородке. Варя наклонилась ухом к его рту, чтобы услышать дыхание. Все ее тело тряслось от напряжения, которое перемешалось с перманентным страхом, что сковывал каждое движение. Казалось, если она сейчас дернется — что-то оборвется.       Когда Варя почувствовала, как теплое, но прерывистое дыхание Вовы коснулось ее щеки, она облегченно выдохнула, вытирая тыльной стороной перчатки лоб, на котором выступили капли холодного пота. Волосы слиплись, прилипли к щекам и растрепались от порыва февральского ветра. Сердце никак не хотело успокаивать свой ритм, продолжая биться, как после сдачи норматива по физкультуре — тяжело, гулко, отдаваясь в глотке.       «Скорая» приехала довольно быстро. Сначала послышался далекий вой, потом он разрезал двор, как нож. Медики наскоро сгруппировались вокруг лежащих на земле молодых людей, поднимая их тела на носилки. Металл носилок звенел, хлопали дверцы машин, кто-то отдавал короткие команды. Приехало несколько машин с медицинским персоналом — сколько именно, Варя не видела, но их количество будто увеличивалось, заполняя двор движением и голосами.       Она же сидела рядом с телом Вовы на окровавленном снегу, чувствуя, как колени жжет от холода. Когда медики начали погружать Вову на носилки, Варя шла за ними хвостиком. Сама не понимая, зачем. Будто если отойдет — он исчезнет.       — В какую больницу их повезут? — спросила Варя у сотрудника «Скорой». Голос ее дрожал то ли от холода, то ли от переизбытка эмоций. — Нам же нужно будет их всех потом опросить.       — В двенадцатую городскую, — ответил медик, садясь в машину.       Варя, бросив ему слова благодарности, вернулась на хоккейную коробку за своей меховой шапкой.       Надевая ее на голову и оттряхивая колени от снега, она шла сгорбившись к патрульной машине, куда во внутрь сажали пойманного пацана из группировки «Универсам»; ранее Варя видела его на дискотеке в «ДК».

***

      Ближе к вечеру, когда практика была закончена, Варя решила воспользоваться служебным положением.       Она шла в сторону Городской Больницы №12, которая находилась на Лечебной улице, семь. Дворы вокруг были почти пустые — только редкие силуэты, да желтые квадраты окон в пятиэтажках. Где-то из открытой форточки тянуло жареным луком и капустой, у подъезда стоял облупленный «Москвич», припорошенный серым снегом. Фонари горели через один, и от этого улица казалась еще более глухой.       Было темно, когда она вошла в здание. Больница встретила ее тем самым неизменным запахом — смесью нашатыря, мокрых полов и чего-то сладковато-лекарственного, от чего всегда немного кружилась голова и щипало в носу. Свет в коридорах был тусклый, лампы под потолком жужжали, как старые мухи. Видимо, местный электрик отчаянно игнорировал заявки поменять дроссель в лампе. Где-то вдали гремела каталка, и звук этот катился по коридорам долго, будто по туннелю.       Там, на сестринском посту, ее встретила молодая медсестра — совсем еще девчонка, с уставшими глазами и сбившимся на бок колпаком. Она вопросительно смотрела на Варю, прижимая к груди толстую тетрадь с записями. Варя быстро протянула ей свое раскрытое удостоверение, которое подтверждало ее приверженность к органам правопорядка. Корочка была еще почти новая, жесткая, с характерным запахом типографской краски.       — Здрасьте, а Суворов Владимир в сознании? Могу с ним поговорить? Я из милиции.       Откуда Варя узнала его фамилию? Все просто: некоторые ребята из их группировки были довольно болтливыми и охотно согласились рассказать чуточку больше информации симпатичной девушке, которая обещала не записывать их имена в протокол. Пара сигарет «Космос» стрельнутых у коллег, пара улыбок — и язык у людей развязывается быстрее, чем кажется.       — Да, в сознании, — медсестра закивала в знак согласия, бегло взглянув на удостоверение, будто этого уже было достаточно. — Он в десятой палате. Прямо по коридору, палаты все подписаны.       — Благодарю.       Варя улыбнулась молодой девице, которая, завидев кого-то в форме, не стала разбираться, кто, зачем и почему пришел. Одна лишь милицейская форма могла произвести впечатление на неопытных сотрудников в любой трудовой отрасли. Одна лишь милицейская форма и раскрытое удостоверение открывал двери, ускоряли очереди. Варя, честно признаться, нечасто этим пользовалась. Ей самой было немного неловко от этой власти, будто чужой, взятой взаймы.       Варя шла вдоль коридора, сжимая в руках ремешок портфеля. Под ногами скрипел линолеум, местами вздувшийся пузырями, стены были выкрашены до половины унылой зеленой краской, выше — побелка с трещинами. На стенах висели плакаты: про донорство, про вред алкоголя, про то, как правильно мыть руки. Один из них отклеился по углам и тихо шевелился от сквозняка.       Зачем пришла? Да она и сама не знала. Мысль эта крутилась в голове с самого выхода из отделения, но яснее не становилась. Но перед тем, как принять решение — идти или нет, — Варя учтиво посоветовалась с Мариной. Та, конечно, посоветовала отправиться в больницу. Марина вообще любила такие истории — с намеком на драму, на человеческое. А Варя, будучи довольно ведомой в силу своего столь юного возраста, конечно, решила, что идея-то очень хорошая, а главное — милосердная! Милосердие звучало правильно. По-комсомольски почти.       Заглянув в палату, она увидела лежащего на койке Суворова, к которому зашел товарищ по группировке.       В палате было полутемно — горела только настенная лампа над кроватью, отбрасывая резкие тени.       Валерий Туркин, судя по его личному делу в милицейском архиве, не раз попадал в отделение с приводами. В основном, за мелкое хулиганство — драки, дебоши, где-то что-то тиснул из кармана, пока никто не видит.       Завидев Варю, стоящую в дверном проеме, Туркин напрягся. Плечи его сразу стали шире, подбородок дернулся вверх — знакомая, уличная реакция.       — Могу зайти? — вежливо спросила Варя, смотря сначала на Валеру, который будто был личным телохранителем Вовы, а потом и на него самого.       Туркин вскочил с кровати, набычившись, словно хотел напугать Варю, но ее его угрожающий вид не напугал, отнюдь. Она таких уже видела — в коридорах отделений, на лавках возле РОВД, в подъездах, где пахнет бомжами и дешевой «Столичной».       — Нормально все, — обратился к Валере Вова. — Иди.       Варя прошла в палату, минуя Валеру, который выходил ей навстречу. От него пахло табаком и чем-то больнично-кислым. Когда он вышел, она недовольно покачала головой, даже не заметив этого.       Идя мимо других, почему-то пустых, коек, Варя села на одну из них. Простыня была жесткая, накрахмаленная, матрас пружинил. На соседней тумбочке стоял граненый стакан с мутной водой и алюминиевая ложка — больничная, общая. Где-то тихо капала вода, и звук этот нервировал.       Открыв свой портфель, она достала оттуда апельсин, который принесла с собой. Яркое пятно цвета вдруг показалось чужим в этой зеленовато-серой палате. «Как это ты пойдешь с пустыми руками? На!» — Марина буквально заставила Варю взять с собой в больницу хоть что-то из фруктов, потому что приходить с пустыми руками — моветон! Варя протянула фрукт Вове. Тот же принял скромный презент и положил на прикроватную тумбочку, будто не знал, что с ним делать.       — Допрашивать будешь? — спросил Вова, оглядывая Варю с ног до головы.       Он лежал, полуприподнявшись на подушке, в застиранной больничной рубахе, которая была ему явно на размер больше, чем надо, и из-за этого делала его каким-то неожиданно худым. Волосы торчали в разные стороны, будто он только что снял вязаную шапку.       — Нет, — честно ответила она, отрицательно помотав головой. — Я вообще не за этим. Я пришла сказать…       В этот момент язык предательски решил прилипнуть к небу. Во рту образовалась целая пустыня, которая отчаянно пыталась помешать Варе говорить. Она прокашлялась в кулак и продолжила:       — Короче, твое имя было вычеркнуто из всех протоколов. Если хочешь заявить о нападении — сейчас самое время.       — В ангелы-хранители решила заделаться?       — Нет, — Варя усмехнулась, сдувая с лица выбившуюся светлую прядь, — просто люблю спасать дураков.       — Получается, я дважды твой должник?       — Получается, — пожала плечами, стараясь выглядеть равнодушно.       Она отвела взгляд в сторону, на беленую стену, где висел криво прибитый плакат с выцветшими буквами: «Чистота — залог здоровья». Края плаката были подклеены желтоватым скотчем, который уже начал отходить.       На секунду в палате стало тихо. Только лампа потрескивала и где-то в коридоре снова загремела каталка, возвращая все на свои места.       Варя вдруг подумала, что вообще зря явилась сюда, потому что разговор совсем не клеился. Очевидно же, что Вова с дружками недолюбливали всех сотрудников правоохранительных органов. Во дворах таких, как она называли по-разному — «менты», «фуражки», и слово это всегда звучало с одинаковым прищуром. Но, опять же, Варя была правоохранителем только отчасти. Ни формы, ни звездочек, — один только портфель да корочка, от которой пока больше ответственности, чем власти.       И искреннее желание уберечь всех этих дурачков от ошибок, которые они могли совершить в будущем. По большому счету, ей должно было быть абсолютно наплевать на Вову, на Андрея и на всех остальных вместе взятых, но не было. Она понимала, что вся их группировка — это путь в никуда, в бесконечную бездну проблем с законом. Сегодня драки у ДК под «Кино» из магнитофона, завтра привод, потом суд. Потому что рано или поздно все это молодежное движение сойдет на нет — мода уйдет, дворы опустеют, кассеты размагнитятся, а с судимостями будет куда сложнее потом устроиться на нормальную работу. Ни на завод, ни дворником.       Но как донести это до масс — Варя не имела и малейшего понятия. Слова, которые на лекциях звучали правильно и стройно, здесь, в больничной палате, казались какими-то картонными.       — Ты это, — начал Вова, приподнимаясь на локтях и морщась, — в кино пойдешь со мной, когда я с больнички выйду?       Он сказал это неожиданно просто. Так, словно в этом не было ничего такого; Пружины в кровати тихо скрипнули, и Вова на секунду зажмурился, пережидая боль.       Сердце Вари сжалось, когда до нее дошел смысл слов. Она выпрямила спину и какое-то время ошарашенно смотрела на Суворова, с лица которого не сходила какая-то странная улыбка — не дворовая, не наглая, а почти мальчишеская, какая-то озорная.       Сжав ручку портфеля так сильно, что костяшки на пальцах побелели, она чувствовала себя школьницей, которую одноклассник позвал на свидание после линейки на первое сентября.       В голове мелькнуло сразу все: темный кинозал, бархатные кресла, скрипящий пол, мороженое в вафельных стаканчиках, шепот в темноте и обязательное обсуждение фильма после под прогулку до общаги.       Варя сглотнула ком в пересохшем от волнения горле.       — Пойду.