Семейный день

Гермиона спешила. Никто не ждал её в магическом университете в воскресенье. Поэтому она раз в неделю тайком пробиралась туда, куда её не тянуло уже почти год. «Хотя бы на пару часов…» — умасливала Гермиона себя. Хотя бы создать видимость своей деятельности на рабочем месте. Слегка переместить пергаменты и волшебные книги с места на место. Положить поверх них кожаную папку, извлеченную из общего шкафа, как будто ту использовали для особо важной исследовательской работы. Убрать со стола коробку с заметками и артефактами, переставив её под стол. Поднять другую коробку на невысокий стеллаж, чтобы она сразу бросалась в глаза. Небрежно разбросать по поверхности стола несколько совиных перьев и грифелей, словно это было сделано изящным движением тонкого запястья. Рядом бросить мягкую грифельную доску. И тогда всем сразу станет ясно, что Гермиона появлялась. Она работала. А не прогуливала лекцию за лекцией, семинар за семинаром, семестр за семестром. Нет-нет. Гермиона писала! Оформляла письменные рефераты, конспектировала первоисточники, доступно излагала древний и нудный материал, защищала научные положения и делала логичные выводы. А не резалась в любой подходящий и неподходящий момент с Рональдом в магический морской бой. Не переслушивала часами одну и ту же мелодию на магловском проигрывателе в опустевшем родительском доме. Не жила на скромную пенсию героини войны, нежданно выбитой Молли для Золотого трио у Визенгамота еще в 1998-м. Копейки, которых не хватило бы Гермионе на новую мебель, одежду или обувь — но хоть что-то. И тем более не спала до полудня. Не боялась, в конце-концов, появляться в колдоуниверситете посреди недели. Не опасалась внезапно встретиться там с удивленными молодыми волшебниками и их слишком любопытными неуместными вопросами: — А как ты? — А где ты была? — Ты вернулась из научной экспедиции? — А на каком ты теперь курсе? — Я записалась на высшую гербологию у самого Лонгботтома, а ты? И самое противное из всех: — А давай пойдем вместе на обед к Фортескью! Или даже лучше в «Consurgo's»! Принять такое изумительное предложение означало добровольно подвергнуться невыносимо долго длящемуся допросу «добродетельного» человека, не понимающего ровным счетом ничего. Ничего о Гермионе не знающего. А объяснять… Как Гермиона могла объяснить другим то, что до сих пор не смогла объяснить даже самой себе?! Гермиона торопилась. Успеть, лишь бы успеть закончить все манипуляции со своим рабочим местом в общей студенческой комнате! Лишь бы не нарваться на ещё одного слишком амбициозного трудягу-доцента, который непременно спросит, когда же Гермиона наконец освободит стол для учащихся следующего потока. Когда уже защитит диплом по колдовским наукам? «Да никогда!» — бушевало в груди Гермионы, пока магия, льющаяся из волшебной палочки переставляла мебель в одинокой тишине университетского здания. Оставаться зачисленной можно было практически бесконечно, к тому же кто ей запретит?! Пока Гермиона не записывалась на заключительный экзамен, она оставалась студенткой. Неувядающей и юной. Неизменно любознательной. Постоянно учащейся новым вещам. Стремящейся к бесконечным высотам. Постигающей высшую мудрость. Ни за что не стареющей. Даже если ей уже было за… Не важно. Важно поставить на свой стол в это воскресенье вазочку со светло-розовой розой. И заменить её на следующей неделе цветком посвежее. И тогда никто ничего не заметит. «Я всего лишь хочу, чтобы все от меня отцепились!» Ведь Гермиона сюда всё ещё регулярно приходила! Она здесь училась, развивалась, работала первые четыре года обучения после войны, но кто же мог тогда предугадать… Тонкие пальцы бездумно скользнули по плотному стволу розы. Острый крупный зеленый шип проткнул кожу, выпустив наружу каплю крови. Доказательство, что она ещё жива. — Ой! Гермиона спешно поднесла палец ко рту, чувствуя на языке медно-металлический привкус, по-детски зализывая порез, совсем позабыв о том, что может излечить себя магией. Крупные сочно-алые капли на темной деревянной столешнице напоминали о том, что она никогда не хотела вспоминать. «Мордред! Так и знала, что приходить сюда было ужасной идеей!» — разлилось привычной черной горечью в груди. Горечь не исчезла, когда Гермиона хмуро залечивала поврежденный палец. Не отступила, когда она очищала Эванеско заляпанный стол. Горечь всё поднималась и поднималась неукротимой волной, в висках Гермионы всё громче и громче гудело: «Ради чего, Гермиона? Если захочешь, тебя и до старости не отчислят». Когда-то со всем этим придется что-то сделать. Разве нормально соблазнять себя вещами, которые давно хочешь, давить на совесть потерей репутации Золотой девочки, чтобы прийти в эти совершенно одинокие и по-воскресному беззаботные стены. «Я аппарирую туда всего лишь на пару минут, а затем полечу в сауну!» — повторила Гермиона самой себе свое утреннее обещание. В новом спортивном магловском клубе, на который она наткнулась ещё летом, Гермионе выдали красивую карточку. С ней обязательные занятия в тренажерном зале и бассейне можно заменить незаметным проскальзыванием в сауну через черный вход. Без бессмысленного плескания в хлорированной воде, ненужных тренировок, а главное — без лишних разговоров с администратором клуба и посетителями. И как только она создала видимость присутствия в университете, ведьма с предвкушением сорвалась в спортклуб. Сумку с двумя полотенцами и шампунем, а также гелем для душа «2 в 1» на плечо, щепотку дымолетного порошка в университетский камин — и вот уже Гермиона вышла из невидимого маглам здания напротив спортивного клуба и стояла перед скрытой дверью, готовая получить свою награду. Закрыто?! На неожиданно запертой двери висело расписание рабочих дней, которое Гермиона за последние три месяца не посчитала необходимым запомнить: «Воскресенье: 10:00 — 18:00» Однако Темпус показывал 17:05. Тогда почему же… Её ищущий взгляд наткнулся на примечание буквами поменьше: «Последний запуск посетителей за час до закрытия». Мордред! Сегодня желание попасть внутрь для Гермионы было необходимостью. Она уже почти чувствовала, как ляжет на горячие доски, сможет наконец расслабиться! Ведь Гермиона обещала самой себе! Если часть неё, что клюнула на эту удочку и согласилась пойти в университет, не получит сегодня обещанное, то в следующее воскресенье Гермионе будет в тысячу раз тяжелее уговорить себя заново. И тогда… Тогда кто-нибудь может заметить… Ну уж нет! Ведьма с удовольствием воспользовалась бы Алохоморой, но тогда у современной двери запищат магловские датчики, а камера спортклуба снимет её с волшебной палочкой. Но ведь есть ещё главный вход! Гермиона не зря родилась волшебницей, хоть в последнее время и крайне редко посещала магический мир. Гермиона все так же, как и раньше, могла добиваться своего. Снова сумку на плечи, спешный топот сапожек по залитой осенними листьями и октябрьским дождем мостовой в обход широкого здания. Через главный вход. Легкое беспалочковое заклинание полушепотом, некогда собственноручно изобретенная Гермионой комбинация из Конфундуса и чар убеждения. Пожилая администратор безуспешно пытается возразить сквозь отягчающий сознание морок: — Вы же даже не успеете разогреться, мисс… Но Гермиона уже уверенно проходит в женскую раздевалку, полностью сбрасывает с себя всю одежду, хаотично сминает и заталкивает её вперемешку с грязной обувью в сумку. Вместо них вынимает большое банное полотенце и обматывает вокруг себя. А затем, привычно повесив на локоть потяжелевшую ношу, бодро шагает, ни на кого не глядя, босиком по скользким плиткам бассейна в сторону вожделенной винтовой лестницы. Последние пловцы и пловчихи размеренно проплывают мимо, и, даже если бы кто-то и заинтересовался, куда же так споро направляется девица в полотенце на, очевидно, голое тело, то задать ей этот вопрос никто бы не успел. Ибо Гермиона уже взлетает по металлической лестнице вверх, чудом не поскользнувшись, и закрывает за собой дверь в клубную сауну. Наконец-то! Здесь совсем другой мир. Мир умиротворения. Мир полного покоя. Мир абсолютной беззаботности. Мир нагих женских и мужских тел, спокойно сидящих в распаленном воздухе кабинок из кедровой древесины. Мерно дышащих, прилежно потеющих, расслабленно плескающихся в душевых. На Гермиону в упор не смотрящих. А главное — молчащих. Ведь в сауне разговоры не приветствуются: ни тихие, ни тем более громкие. Красота… — Мама! Звонкий детский голос мячиком отскакивает от кафельных стен. Маленькие ножки весело пробегают мимо Гермионы. Дети? В смешанной сауне?! Их сразу несколько, курносых, курчавых, светловолосых девочек и мальчиков, очевидно, пришедших с разными родителями. Играющих тут же в прятки, жующих фрукты, хотя есть здесь запрещено. Выпрашивающих у обнаженных мамаш шоколад и пряники, разгоряченных, счастливых и с писком бегающих голышом по открытой осеннему ветру терассе. Гермиона хмурится, оставляет свои вещи в отдельном шкафчике. Что ж… Ей хотелось всего лишь попасть на прогретые доски — и она на них попадет. Как удачно, что никаких писклявых детей не будет именно там, в самой горячей сауне из всех: еловой финской. Быстро под душ, полотенце в руки — и юрко скользнуть из ярко освещенного предбанника за стеклянную дверь в почти обжигающую кончик носа полутьму. Поздороваться с плохо различимыми такими же, как Гермиона, пятью поздними «мотыльками», залетевшими на «огонек» тлеющих камней с целью разогреть зажатые мышцы плеч и спин, отдохнуть от шумного мира снаружи. Побыть частью блаженного царства и согреться в осеннюю пору телом и душой так, словно ты на вечер попал в тропики, если не в саму пустыню Сахару. Разложить полотенце на широкой ступеньке и с довольным вздохом опуститься на него. Идеально. И вот здесь, впервые за весь день, Гермиона действительно поднимает глаза, не боясь поймать чужой взгляд. Смотрит на людские лица, привычно игнорируя тела. Здесь можно. Здесь безопасно. Здесь никто тебя не узнает и не посмотрит в ответ. Можно понаблюдать из-под полуопущенных век, и в полутьме твои взгляды не заметят. Или просто расслабленно улыбнуться в ответ, а затем отвести глаза, наслаждаясь согревающим теплом. Здесь никто не задает глупых вопросов. Здесь мягко кивают и говорят «спасибо», если кто-то бережно придерживает дверцу в кабинку. Здесь разве что иногда недолго перешептываются о неизвестных Гермионе селебрити или еще более неинтересных ей магловских вещах. И вновь затихают. Вместе с Гермионой шесть человек удобно расположились по многоярусным лавкам на расстоянии вытянутой руки. Пять женщин расселись по нижнему и среднему уровням, один длинноногий мужчина устроился на спине на самом верху полога. Женщин здесь всегда больше, чем мужчин, отстраненно подмечает Гермиона. Но мужчины лучше переносят жар и самый раскаленный воздух почти под потолком кабинки, и поэтому на затемненных верхних лавках почти никогда не видно дам. В этот момент трое распаренных купальщиц поднимаются и выходят в душ, и для Гермионы освобождается достаточно места, чтобы растянуться на средней лавке. Хорошо-то как… — Мама! Тоненький высокий девичий голосок слышен даже сквозь уплотненную прозрачную дверь. Гермиона морщится. Дети… Разве не опасно в таком юном возрасте заходить в парную или сауну? Когда-то, ещё на пятом курсе Хогвартса, Гермиона была уверена в том, что после двадцати лет обязательно захочет детей. Но время шло, и теперь, после стольких лет… она уже не может себе это представить. Словно кто-то повел искривленной, как клюв ворона, волшебной палочкой у неё глубоко внутри и выключил с робкой надеждой мерцающий в темноте тумблер с надписью «ребенок». И даже подростковое желание, когда-то уверенное и осознанно яркое, волшебным образом забылось Гермионой на много лет. Словно его никогда и не было… Гермиона закрывает глаза. Как же приятно тепло! — Жарко, — задумчиво и негромко произносит пожилая женщина недалеко от Гермионы и незамедлительно выходит на спасительную прохладу. Стеклянная дверь за ней осторожно закрывается, сохраняя атмосферу уютного убежища и оберегая смятенное сердце, оставляя снаружи тревожный мир. Теперь в кабинке остаются только двое, Гермиона и «он». Кто он, какой он — ей неинтересно. Здесь «они» все одинаковые, безликие. Отличающиеся друг от друга лишь размерами животов и расцветками банных полотенец. А на что-либо поконкретнее смысла обращать внимание нет. До закрытия сауны остается чуть больше получаса, и нужно взять от этого, вырванного из медленно сжимающегося оскала времени подарка самой себе, всё возможное. Гермиона лениво потягивается на длинном ложе, словно египетская кошка, и наслаждается сухим горячим воздухом и ароматом древесины. — Папа? Худенький голубоглазый мальчик лет девяти в умилительном банном халатике с желтыми уточками на голубом фоне прижимает ладошки к стеклу. Смешно сморщив нос, он пытается рассмотреть сквозь дверцу кабинки, кто сидит внутри. Гермиона недовольно приоткрывает веки и надеется, что тому не придет в светловолосую голову открыть высокую тяжелую дверь и выпустить из сауны нагретый воздух. Мужчина на верхней лавке не реагирует на детский зов, значит ищут не его. — Да не мешай ты людям! Наверно, он в комнате отдыха, с твоей сестрой, — слышится приятный женский голос из глубины предбанника. Так и не сумев разглядеть ничего внутри, мальчик послушно отнимает ладошки от толстого стекла и убегает. Папа… Гермиона плохо помнит отца. Вечно в работе, постоянно на вызовах, всегда в служении другим, больным и страждущим. Даже по воскресеньям. Вечно недосягаемый для дочери, очень долгое время считающий её слишком юной и глупой, неизменно одерживающий верх в спорах и открыто наслаждающийся этим. Словно чужой. Незыблемо уверенный в том, что всё на свете знает лучше, принципиально знает больше, разбирается лучше дочери даже в магическом, не говоря уже о магловском мире. Это было в его глазах, в его словах, даже в его манере смотреть на неё. Это отражалось, словно в кривом зеркале, в растерянных взглядах её беспомощной матери. А потом… Как можно сожалеть о том, что отец больше никогда не вспомнит о тебе и не посмотрит на тебя вновь этим обесценивающим взглядом? И Гермиона не сожалела. Единственное её сожаление состояло в том, что самой себе память о родителях она стереть не могла. Однако… действительно жарковато. Но так хочется остаться здесь как можно дольше! Для таких случаев Гермиона знает простой и радикальный рецепт: на пару минут выскочить из сауны, облить себя с ног до головы ледяной водой, еще немного подержать промокающую насквозь гриву под холодным душем, по-кошачьи фыркнуть и помотать головой, смахивая лишнюю воду, а затем вновь вернуться на подогретое полотенце. Назад в тишину. В покой. В темноту. Там, где с мокрых волос по спине ещё некоторое время будут скатываться приятно холодящие капли. А охлажденное тело радостно выплескивать адреналин и распространять по сухой кабинке невесомый влажный пар. Когда Гермиона возвращается, свет в еловой кабинке кажется ей немного потускневшим. А ранее лежавший мужчина по всем правилам бывалого купальщика переместился ниже своего прежнего места и теперь сидит на второй скамье прямо напротив двери. Его тяжелый взгляд неспешно скользит по затвердевшим после контрастного душа соскам Гермионы и отстраненно устремляется куда-то ей за спину. Словно во сне Гермиона плотно закрывает дверь и проходит мимо него, теряя капли воды с заколотой на затылке, обычно пышной, но теперь скорее похожей на пучок вялых морских водорослей, шевелюры. Она опускается на полотенце, а затем смотрит на мужчину. Её потрясенный взгляд встречает вязкий черный умиротворяющий бархат. Северус Снейп. Здесь? Как?! Поразительная случайность. Из тех, что маглы называют судьбой… Нет, Гермиона уже давно не романтична. Не после всего. Но, серьезно, Северус Снейп?! Тот, который исчез из магического мира сразу же после выписки из св. Мунго? Тот, кого не смогли найти ни авроры, ни невыразимцы, ни даже сам министр? Тот, который даже после официального объявления его невиновным предпочел остаться недосягаемым? Снейп только молча усмехается. Он размеренно дышит через изученный ею до мелочей ещё в школьные годы римский нос. Его длинные жилистые руки и ноги в разы эстетичнее рук и ног тех мужчин, которых Гермиона успела рассмотреть в своей жизни. Явно тренированная мускулатура груди словно высечена из гладкого камня. Её хочется потрогать, чтобы узнать, остался ли камень прохладным даже в этой обжигающей мысли полутьме. Но нельзя. Прикосновения такого рода запрещены не только в сауне, темноте парных кабинок, темниц и подземелий, но и в самом понимании подобных прикосновений. Ну как можно?! Ведь это же Снейп… Его лицо почти не состарилось. На нём не видно ни былых следов недосыпа и магического истощения, ни новых морщин вокруг пожирающих внимание глаз. Иначе, чем у самой Гермионы. Потеряна прежняя свежесть, утрачен беспечный девичий задор. И внезапно ей становится радостно, что при таком тусклом освещении Снейпу несомненно плохо видно её лицо. Всё остальное не так важно. По какой-то непонятной причине собственное тело Гермионе кажется намного моложе, чем усталая физиономия в утреннем зеркале. Словно стареет только она одна. — А… Вы здесь часто? — все-таки не в состоянии смолчать Гермиона. И тут же с сожалением прикусывает нижнюю губу. — Впервые. Голос Снейпа вызывает прилив чудовищной и непонятной ностальгии. Мягкость обертонов, перемешанная с хрипловатой терпкостью нижних нот, почти каркающих во время гнева, сейчас ласкают слух. Но не стоит обольщаться! Вот сейчас, ещё немного — и Снейп резко вскочит, яростно посмотрит, оскорбит Гермиону из-за мелочи и театрально выйдет, безжалостно хлопнув стеклянной дверью, и в довесок взмахнув… А чем, собственно, мог бы грозно взмахнуть совершенно голый Снейп? Гермиона не может удержаться от смеха. Смех вырывается из неё неконтролируемыми бурными всплесками, искристыми переливами. Капли с волос летят во все стороны, орошают плечи щекотными брызгами. Она панически разувает глаза и почти по-детски пытается обеими ладонями закрыть себе рот, но смех всё равно вырывается наружу. И неожиданно Снейп улыбается. А Гермиона пораженно застывает, не веря своим глазам. — Мама? Папа? Мимо пробегает шумная тройка детей, заглядывает в темноту кабинки, но родителей не находит и весело устремляется дальше. А затем в еловой кабинке полностью тухнет свет, и на дверь невидимым покрывалом ложится многослойная вуаль из звуконепроницаемых и отторгающих чар. Невербальное беспалочковое. Вау. — Спасибо. — Не за что. Снейп узнаваемо кривовато ухмыляется, и в одиноком луче света, падающем через стекло, это выглядит зловеще знакомо. Узкая кисть ложится обратно на острое колено, а Гермиона не может отвести глаз от резко высвеченной из темноты четко высеченной линии его носа. Словно колдограф искусно выделил из небытия лишь один невероятно характерный силуэт. И кроме него в кабинке на самом деле нет ни мага, ни человека. Гермиона холодеет. Что, если в сауне её посетил неупокоенный призрак? Что, если на самом деле Снейпа давно нет в живых? А так хочется, чтобы был… — Вы здесь… один? — её голос всё ещё изумлен, слова путаются, а щеки почему-то краснеют. Не смотри туда! Не смотри! — Вы видите ещё кого-то? — абсолютно насмешливо парирует он. Добей меня нежно… Мордред, скажи, что он не способен в такой темноте увидеть цвет её щек! Не замечая усиливающегося жара, Гермиона застывает в противоположном Снейпу углу и удивляется теперь даже больше самой себе, чем ему. Право слово, не восемнадцать же… — А вы? Вот зачем он спросил? Даже мечтать об этом в спортклубе немыслимо. — Да. Что «да», ей самой непонятно. Но, видимо, Снейп понимает. — Вот как? Тогда сядьте ближе. И Гермиона поднимается, не задумываясь ни на мгновение, и пересаживается поближе к нему. Как завороженная, она пытается уловить, когда в сгущающейся вокруг темноте начнет ехидно приподниматься точеная бровь, презрительно подожмутся тонкие губы, сорвутся со змеиного языка обидные слова. Но этого не происходит. — Зачем вы здесь? Что? Почему опять вопросы?! Чтобы что? Чтобы она ответила… но что? Гермионе жарко. Гермионе странно. Гермионе страшно. — Чтобы встретить вас? Глупее некуда. Отец был прав. Снейп же с интересом следит за выражением её лица. А затем вдруг легко протягивает руку и заправляет прилипший мокрый локон Гермионе за ухо. И совсем немного поводит самым верхним уголком гибкой и черной, как древесный уголь, брови. — Вы встретили. Она не замечает момента, когда пленит одной рукой его предплечье и приникает щекой к его ладони, закрывая глаза. Не замечает момента, в котором другая её рука оказывается на внутренней стороне его бедра. Не отдает себе отчета в том, с какой жаждой горят её темно-янтарные глаза, когда Гермиона их вновь открывает. — Иди сюда, — касается мочек её ушей медленно произнесенный низкий оглаживающий звук. И Гермиона идет. На коленях Снейпа невероятно горячо. Огненно. Пылающе. Он совершенно не холодный. Сердце Гермионы бешено стучит в груди, а дыхание становится стайкой беспокойных каминных фей с тысячами легоньких малюсеньких обжигающих крылышек. — Моя девочка созрела… — ещё ниже гудит в её ушах, когда он чутко проводит пальцами по её всё ещё упругой красивой груди. От этих слов Гермионе кажется, что дыхание ей больше никогда не понадобится. Гермиона слушает. Только слушает. Гермиона ждет. Скажи это еще раз! — Моя девочка. Она набрасывается на его губы словно изголодавшаяся львица на редчайшее лакомство. Целует, кусает, вылизывает, терзает. Она цепляется в его всё такие же длинные, взмокшие от пота черные волосы хищной хваткой, глубоко зарываясь пальцами, чуть ли не разрывая кожу на затылке. Его емкие твердые ладони скользят по её влажным бедрам и ягодицам, оглаживают, чувственно сжимают. Его брови и губы оказываются изрезанными тонкими, совершенно невидимыми со стороны шрамами. Словно кто-то много и много раз хватал Снейпа за шкирку и изощренно полировал его лицом косяки дверей. А затем залечивал и снова… «полировал». — Хорошая… Всхлип вырывается из её груди. Мерлин мой! Что же ты делаешь… — Иди ко мне. — Да… И она садится на его скользкие бедра теперь уже полностью, больше не осторожничая и не балансируя на коленях. Сразу же опускается на всю длину его члена. Ох… — Славная… — О, дэдди… Непроизвольный стон в мужскую грудь и отчаянный, леденящий стройную спину ужасом страх быть отторгнутой за это. Ведь он всё знает лучше, умеет больше, он же умнее, сильнее, важнее. Всегда был. Всегда. — Умница, — шепчет Снейп и резко вскидывает бедра вверх, вгоняя в лоно крупный перевитый венами член ещё мощнее на максимальную глубину. Из глаз Гермионы брызжут крупные слезы и тут же высыхают на горячем воздухе еловой кабинки. Возьми меня… И Снейп берет. Он берет её всю, всё её естество, забирает себе, умножая заплутавшую суть словно в мириадах отражений осколков разбитых зеркал несбывшихся желаний. Он вгоняет в неё себя настолько глубоко, что это почти невыносимо больно. Разрывая слишком узкий проход, заставляя бесконтрольно рыдать, течь прозрачным и истекать алым. Вскрикивать, когда крупная головка бескомпромиссно вдалбливается в шейку матки, расширяя ее вход. Стонать, когда Снейп наклоняет торс Гермионы назад так, чтобы член неминуемо проходил по точке наслаждения. Заставляя желать и того, и другого. Снова и снова. — Дэдди… пожалуйста… Папочка… Он делает так, как он хочет. Всё, как он хочет. Это настолько не похоже на всех тех, кого Гермиона встречала до него… И — парадоксально — ей это нравится. Той самой «ей», что живет в темноте. Это возбуждает. — Помочись на меня, малышка… Снейп снимает её с красно-белого члена и приподнимает за бедра. Гермиона огромными неверящими глазами смотрит в темноту. — Сделай это. И Гермиона слушается. Её тело настолько распарено, разогрето, взбудоражено и разнежено, что всё происходит само собой. Сначала тоненькая струйка золоченой жидкости начинает стеснительно стекать на мужской поджарый живот. А затем Гермиона со вздохом облегчения расслабляет мочевой пузырь ещё больше, и на подрагивающий член Снейпа обрушивается золотой водопад. — Блядь! — с низким рыком хрипит он и вновь вгоняет в лоно горячий твердый ствол. Его ноздри широко раздуваются, втягивая аромат золотого дождя, плотными терпкими молекулами зависающего в сухом воздухе сауны вокруг блестящих в темноте, обильно политых черненым золотом пота тел. Его сильные руки прижимают Гермиону к крепкой груди, судорожно вжимают её в неё, не давая выскользнуть и вдохнуть даже толику смеси горячей лавы и ели, и она счастлива. Счастлива. Наконец счастлива! В ушах звенит, а тело млеет под его прикосновениями. Лоно вздрагивает от каждого толчка и ждет ещё, и ещё, и ещё больше. Курчавые волосы его темного лобка жестко щекочут клитор. Поразительно, что там, в темноте одежд, Снейп так же кучеряв, как Гермиона на голове… Потрясающе, насколько они друг другу созвучны. Невероятно, насколько он идеален. Словно для Гермионы создан. Только и только для неё одной. — Ну же, сладкая… Кончай! — велит он, и Гермиона кончает. Алое лоно затопляет кремово-белая горячая лавина растопленного снега. Гермиона кричит Снейпу в шею, в то самое место, испещренное шрамами и рубцами. Гермиона стонет в разрывы его души и взрывается в темноте. Когда Снейп покидает её тело, лоно мгновенно начинает тосковать по нему так, словно ждало именно его десятки лет. «Не уходи…» — Папа! Стеклянная дверь бесцеремонно распахивается, и в темноту кабинки всматривается тот самый девятилетний светловолосый мальчик. Гермиона не успевает понять, каким образом её стремительно левитирует вместе с полотенцем в самый темный угол кабинки и грубо бросает на твердые доски. — Я тебя искал, а ты не отзывался! — обиженно поджимает розовые губки ребенок. — Тут все закрывается через восемь минут! — Прекрасно, — спокойно улыбается ему Снейп, успокаивая детское возмущение бархатно-шелковым тембром. — Пойдем. И он встает, мимоходом поправляя чистый удовлетворенный опавший член и небрежно перекидывая через плечо как по мановению палочки больше не пропитанное потом, кровью и мочой черное, как мгла, полотенце. И, напоследок сверкнув просто-таки шикарной даже для магов задницей, неторопливо выходит в предбанник, так больше ни разу и не взглянув на Гермиону. Гермиона же ещё некоторое время продолжает лежать и подрагивать от остаточного напряжения. Лоно ещё несколько раз интенсивно пронзают болезненно-сладкие импульсы, а глаза… Глаза больше не рыдают. Словно её грудь и голову окатили замораживающе-ледяной водой. Словно неведомую глубоководную рыбину равнодушно выбросили из темноты на жесткий песок реальности, до мяса и костей сжигающей нежные и неспособные к выживанию чешуйки. Словно что-то безвозвратно погибло внутри. Или это был кто-то? Через несколько минут Гермиона наконец встает и, механически обмотавшись полотенцем, медленно проходит в душ. Одевшись, она молча выходит из здания спортклуба и замечает на передней двери небольшую эмалированную табличку, на которую раньше не обращала внимания: «Воскресенье: семейный день» Через неделю Гермиона вновь аппарирует в колдоуниверситет и по привычке убирается там в последний раз. Но уговаривать себя идти туда на этот раз ей уже не приходится. Больше ни на свое «рабочее место», ни в сауну она не возвращается. Через месяц Рональд Уизли делает Гермионе предложение. А еще через неделю она узнает, что беременна. Гермиона выходит замуж, сдает экзамены экстерном и дарит жизнь черноглазому малышу. Снейп не приходит.