Часть 1

Странные они, эти новенькие, которых с Нурнена пригнали. Нарг все на них удивлялся. С одной стороны — радуются, говорят, что после тамошних надсмотрщиков тутошняя работа куда легче: и перерывы есть, и если остановился сам ненадолго, никто на тебя с плеткой не бросается тут же. А с другой стороны… Слов они боялись. У них там, видно, и правда — больше плеткой машут, а что на поле делать нужно — все и так знают. А тут такое дело — тут даже орки словами разговаривают, а не кулаками машут. Ну, если не хотят, чтобы их отряду выдали рукавицы вместо сапог или фляги — вместо солонины. Снабжение — великое дело! А уж теперь, когда такая большая война надвинулась, когда весь Мордор дыбом стал — так особенно. Столько отрядов этих, всем что-то найти и выдать нужно — здешние и не справлялись уже, ори не ори, вот и пригнали еще новеньких. Ну, орки все равно ругаться будут. А Угхурз, дурень — вдвое. Он, может, и не глупей других, но какой-то не его нынче месяц, год… а то и эпоха! То одно его отряду не доложат, то другое напутают. А он знай орет: «Я тебя Шелоб скормлю!.. Потрохов не останется!…» Он всегда так орет. А новенькие-то этого не знают — пугаются. Нарг решил, что после отбоя доберется до них в бараке да растолкует, что тут к чему. Как раз повезло: орки-стражники пивом разжились, так что, если тут пожара или драки не будет — ничего не заметят. Так что сели в кружок где-то впятером (в темноте не видно, может, кто еще сбоку слушает!), стал им Нарг про орков ругачих разъяснять… Мол, не бояться надо, а при ком быстрее шевелиться, при ком — наоборот затаиться, пусть проорется, а ты меня спроси, я скажу, это какой, если знаю… А тот, помоложе, что больше пугается — взял да спросил о другом: — Да как не бояться? Не орк, не варг даже, а этакий… паучище. Говорят, с дом размером. У озера бегали с мой кулак — ох и дрянь!.. А тут… — Ну не с дом, — усмехнулся Нарг с видом знающего и ко всему привычного. — Так, с хижину, где не разогнешься толком… — Вот у нас такие и были. — А еще — говорю, не пошлет он вас никуда, власти у него нет. Ну, драться полезет. А еще — это вот я по случаю узнал, — не совсем она паучище. Низом да, а верхом… — Нарг обрисовал перед грудью две округлости. — Девица? — переспросил лысоватый мужик. — А… лицом-то? — Лицом, дружок, как если б ты орчанку повстречал — кожа серая, клыки, говорят, тоже ничего… Это я все наверняка знаю, не вру, был тут один, а его товарища орки как-то послали забрать из логова оружие какое-то хорошее — ей, мол, ни к чему! — А как же это у нее вышло? — не унимался любопытный мужик. — Как наших с орками… того? А тут — орков с пауками? Нарг сел поудобнее и даже приосанился. Разговор, конечно, в сторону ушел, но зато тут самое время рассказать ту историю, что он слыхал… — Нет, это дело другое… Никто не знает тут, а я слышал. Года три назад заезжали сюда знатные господа… Не орки, понимаете? — ЭТИ? — с испугом спросил кто-то. — Нет, не назгулы, — покачал головой Нарг. — Из дальнего Кханда. Оружие выбирали, даже на ночь остались. Вот ночью-то я их разговор и подслушал, а они взялись истории друг другу рассказывать…   …Они на его родном языке говорили. Он уж думал — забыл. И даже не знал, какое это удовольствие — слушать, просто слушать и понимать… Он когда подслушивать взялся, думал, что услышит про те земли, а потом просто оторваться не мог… Но об этом Нарг своим нынешним слушателям говорить не стал.   — Словом, рассказал один из них старую историю. Жила когда-то в дальнем Умбаре у моря девица. Умом пытливая, руками умелая, а нравом — неутомимая. Не зналась с лордами-эльфолюбами из-за моря и гордилась не тем, что ее предки три тысячи лет назад какому-то остроухому служили, которого давно орки зарубили, — а своими собственными умениями. А гордиться было чем. Училась она сызмальства ткачеству, а еще, видно, и заклинаниям всяким — чему у знающих людей, чему из старых книг… И потому ткала такие ковры, что люди на них живыми казались, разве то не двигались. А то, казалось, и двигались, только ты взгляд отведешь. Не было у нее отбоя от заказов, выткала она и как умбарцы с западными воинами сражались, и как по южным морям плыли и новые земли открывали, и как приходили оттуда с богатой добычей… А ежели привозили какой ковер из других земель, девица та непременно сравнивала — и выходило так, что то один огрех, то другая недоделка — словом, все хуже, чем у нее! Хоть ненамного, а хуже. Вот и сказала она однажды: — А видно, тку-то я лучше всех в этом мире! Кто знает, говорят, там, за морем, живет Ткачиха, мертвых встречает, да дела их веками ткет — может, и получше нее! И только сказала, зашатался пол, затряслись стены — и явилась посреди ее дома женщина, сразу видно — не человек. И одета словно в серебро, и волосы — серебро, и светится вся, что огромная гнилушка, а глаза — ярче всего. Уши как два ивовых листа в стороны торчат — ну, видно, эльфица! И говорит ей, а голос такой высокий и сердитый: — Госпожа моя Ткачиха слышала твои слова — и велит тебе одуматься и не ставить себя выше Владык Запада. Девица не смутилась, плечами пожала и говорит: — А что тут поделаешь, если видала я всякую ткацкую работу, кроме ее трудов — и те все хуже были? Вот и заключила самое вероятное. Не согласна она — пусть покажет, сравним! Окажется ее лучше — будет мне чему поучиться. А та смотрит на нее злобно, а говорит ее злее: — Госпожа моя не может отлучиться, много у нее забот, но прислала меня, чтобы образумить тебя, низкая смертная, и показать, что не только Владыки Запада ткут получше тебя! Не одумаешься — давай состязаться. Девица пожала плечами: — Давай. Только нужно два ткацких стана собрать, нити, все нужное… Та только рукой повела — и стоят уже посреди дома два стана со всем потребным. Тоже светятся, но не ярко, а так, понемногу. Указала на них эльфица и говорит: — Хвалишься ты своей ученостью, а знаешь ли ты о деяниях величайшего среди эльфов — вы его Феанором зовете? — Знаю, — говорит девица. — Читала когда-то. Много говорил, мало сделал толкового. Мне про плавания Черного морехода за южным золотом было приятней читать. Серебристая презрительно махнула рукой, и говорит: — Нет мне дело до ваших мореходов. Я буду ткать историю деяний Феанора, а ты — что захочешь, а там сравним. — Да и я могу его историю… Вот и сравним, что выйдет! Начали они работу. Тут, видно, без эльфийских-то чар не обошлось, потому что ткали долго, а ни еды, ни питья не хотелось девице — только работу закончить и от гостьи не отстать. Почти вровень и закончили. Стали смотреть каждая на чужую работу, сравнивать. Оказалось — разные истории у них вышли, в самом деле. Та, серебристая, изобразила, как был он любимым сыном в семье, как изобретал мудреные вещи, воспитал сыновей, как позвал эльфов в земли за морем, сражался там и погиб доблестно, как сыновья о нем скорбели… А девица ту историю знала не хуже — только ткала другие его дела, не самые славные. Как мать уморил своим рождением (серебристая к этой сцене долго приглядывалась, чуть не понюхала — и вся скривилась под конец), как с родней ругался, как эльфов мореходов побил, а эльфов-сородичей — на берегу бросил, корабли добытые сжег, да и сам от балрогов сгорел, и сыновья его все дурно жизнь покончили… Смотрит серебристая эльфица, злится и киснет. А еще больше злится от того, что видит — работа-то их равно хороша. А может, еще и из-за того, что и во вранье девицу обвинить не может, все, что соперница ее соткала — тоже было! И девица ее злость видит. Забавно ей. Вот и сказала она, языка не сдержала: — Что же, не укажешь ли мне на огреху в плетении — или в том, что сплелось? Видно, не укажешь — нечего! А ежели обидно тебе — может, чем тебе этот Феанор дорог был, — уж прости, против правды не пойду, не научена. Так отродясь ткала — и буду ткать! Та вся затряслась, глаза засияли как маяки, и кричит, аж голос срывается: — Да как ты смеешь… низкая… — И еще громче, — Госпожа моя Ткачиха, покарай ее! Затряслась земля снова, закачались стены. Девицу-то всю перекрутило — ну, думала она, убьют ее и все тут. А не убили. Изменили. Выросли из человечьего тела паучье тулово и ноги, а человечье стало похоже на орочье. Только моток нити, что не отложила, так на руке и остался. А эльфица затряслась, засмеялась визгливо, крикнула: — Вот и тки теперь, до конца времен тки! — и пропала. А девица… так-то вот она и ткет до сих пор — в том самом логове…   Слушатели потрясенно молчали. Нарг хотел снова к тому перейти, от чего начал, — что не надо бояться, не пошлют к ней те, у кого на то полномочий нет… Но тут орк-сторож, видно, прикорнувший у двери спьяну, с грохотом осел на землю, проснулся, — и, чтобы никто не заметил его промаха, принялся орать, что он все слышит, чтобы все молчали и не шевелились, а то он… Он, опять же, кроме драки бы ничего не устроил, но разговор тут уже не заведешь. Нарг переглянулся с нурненскими и побрел, согнувшись, к своей лежанке. Засыпая, он все думал, что и сам не знает, правдива ли история… Но рассказать ее стоило. Хотя бы и потому, что сам он теперь все вспоминал, как кхандцы в алом и охряном, в золотых браслетах, сидели, расстелив ковер, за чашами вина, и говорили, а он слушал… Словно у него, когда-то сына мелкого кхандского торговца, а давно уже — мордорского раба и кладовщика, на руке тоже до сих пор осталась нить, еще тянувшаяся в ту землю, — его память, ее язык, — пусть все остальное и изменилось непоправимо… Он засыпал, а нить змеилась, тихо светясь, и уводила его отсюда — хотя бы до утра.