***

Я тебя уничтожу. Почему это звучит слаще любого женского обещания, томно прошептанного на ухо? Все — маета. Раздражающее однообразие. То ли чувствовал Пушкин, описывая бытие Онегина? Томик лежит в шинели с апреля, ни разу не открытый. Он читал его сердцем, впитывал, не представляя даже о чем написанное. Все те же улицы. Летний сад, Зимний дворец. Лейб-гвардия браво оттачивает шаг. Жеманность и пошлость столичных салонов. Осенняя хандра, не иначе. И в деревне — то же. Только деревья стоят медными и золотыми, а река ослепительно прекрасна. Тугой воротник мундира давит в подбородок. Поскорее бы зима. Умершая природа, засыпанная снегом и льдом. Я тебя уничтожу. Скованные ледяной фальшью синие глаза. Присыпанные инеем пшеничные волосы. Ты — сильфида. Ты — демон патупаиарехе, столь же нереальна. Где ты, девочка из детства? Где ты, глупенькая моя? Опять ты ушла. Я тебя уничтожу. Анна никогда не говорила «нет». В ее лексиконе, богатом на лучшую грамматику, на французский, немецкий и латынь помимо родного русского — не существовало подобного слова. Анна не умеет в верховую езду. Каждый урок давался, как сквозь непреодолимую преграду. Она леденела, боялась взобраться на огромное непредсказуемое животное — но садилась в седло. Так промаялась все лето и половину осени, пока старый барон сам не признал это глупостью. Но слова «нет» так ни разу не сказала. Анну учили служить. Она чудесно пела, играла на рояле. Она умела поддержать светскую беседу. Она всегда держалась великолепно, с дрессировкой отец справился на отлично. То, что ей не давалось, она пробивала лбом, всегда улыбаясь, как фарфоровая куколка с витрины лавки. Ни локона не растрепав в идеальной прическе. То, что даже после этого никак не прилипало к ней, оставалось синяками на изнеженном теле. Но слово «нет»? Что вы, что вы. Как можно?! — Я решительно не желаю становиться персонажем вашей вычурной трагикомедии! Кажется, впервые он сказал это в четырнадцать. В присутствии отца и Анны. И тут же схлопотал жесткую, яркую, но все же больше обидную затрещину. Анна вскочила, прижала пальцы ко рту. Отец сам был в ужасе, застыл, не понимая отчего так горит ладонь. А он, глядя на эту мизансцену сквозь растрепавшуюся смоляную челку, впервые же дал себе это страшное обещание. Я тебя уничтожу. — Ох, какие же у вас, Иван Иванович, детки-то красивые стали! — охала восторженно Марья Алексеевна, оглядывая гостей. Статный корнет и миниатюрная воспитанница, едва доходившая тому до эполета, практически единовременно потупились. — И вправду, — горделиво прицокнул языком барон Корф. — Гордость моя. Аннушка вот давече так расчудесно Глинку играла… — Что ж, тогда просим! Заслышав это, он фыркнул, обдал послушно уходящую к роялю воспитанницу презрительным взором и одним глотком осушил половину бокала с разбавленным вином. Полился вылизанный до ослепительной чистоты лирический романс. Его бесила неживость отцовской воспитанницы. Глядя на то, как чинно она, выпрямив спинку, держалась во время чаепития у Долгоруких, как ровненько стояли ее ножки в белых туфельках, как аккуратно ручка держит чашку, как идеально лежит ее юбка, складочка к складочке, он сгорал от бешенства. Он воочию видел, как все ее конечности повязаны нитями, и все эти нити крепко лежат в кулаке у его отца. Словно в насмешку над ней, Лизанька была весела, жива и постоянно смеялась, стоило только Иван Ивановичу пошутить особенно хорошо. Маленькая Сонечка то и дело дергала старшую сестру за рукав, но та словно не замечала ни этого, ни укоризненных взглядов матери. В десятилетнем девичестве Лиза, весело болтая ножками из-под по-детски короткого платьица, привлекала к себе внимание своей яркостью и непосредственностью. «Что ж», — подумал он, оттягивая жесткий воротник. — «Быть посему». Алкоголь. Юбки-юбки-юбки. Зрелое кокетство профурсеток в глазах восемнадцатилетних девиц. Ну в самом деле! Они предлагали себя. Продавали себя. Их не нужно было уламывать, упрашивать — даже пощечины от них не дождешься. Иди и бери, чудесный кадет. Ох, что за юнкер встретился нам недалече как вчера! Корнет, душечка, посиди с нами, ты слишком молод и прекрасен для всего, кроме глупых любовных строк. Какая война, боже упаси! Поручик, а расскажите… Поручик не расскажет. Он ходок, но не писатель. Не этот, в крайнем случае. Хотите красивых строк — знакомьтесь, князь Репнин. Он литератор и поэт. Он ни разу не влюблен, но пишет строки, от которых тают столичные институтки. А большего им и не надо. А этот поручик… Он болен. Он сломан своей неправильной любовью. Он сеет смерть. Я тебя уничтожу. Я же обещался. Много лет тому назад. Она была очень красивой. Как украшение, которое показывают с гордостью всем гостям, а потом аккуратно убирают в коробку до следующего раза. Розовое платье с кружевами, выписанное из Парижу. Золотое колье, которое он помнил с самого детства. Легкая улыбка на губах. Такая неживая. Он помнил ее другой, когда они лазали по крыше конюшни, воровали с кухни сливки и яблоки и прятались в саду от барона, сидя в кустах и хихикая. Он всегда был сильно старше ее, но девочка своим неугомонным характером поразила его в самое сердце. Она умела смеяться и не строила из себя барышню. А потом отец крепко привязал ее к себе, и той девочки из детства он боле не встречал. Гувернантки и учителя вытряхнули ее из этого тельца маленькой женщины, завернули в парчу и сатин и поставили на витрину — услаждать взор. Порой заводили, и она играла, даруя слуху удовольствие. Он никогда не мог слушать ее, глядя в глаза, как это делал отец. Голос, звонкий девичий голос, пленил его еще тогда, когда она им смеялась, звала «Володенькой». Когда она, потупив синие глазки с пушистыми ресницами, тихонько говорила ему «спасибо» за короткий поцелуй в оцарапанную коленку. А все эти романсы, увертюры… Все напускное. Все маета. Бретер. Дуэлянт. Задира. На Кавказе его звали «повеса смерти». Поручик лез в самое пекло: что в битве, что в лагере. Прогрывался в пух и прах, последние подтяжки просаждал в карты, а потом брал в руки оружие и грудью вперед шел на скалящихся чеченов, едва успев натянуть картуз. И неизменно смеялся. Громко, искривив лицо. Его голос выучили все на гауптвахте. Награды пополам с наказаниями, словно не существует серого цвета в его жизни. Пан или пропал. Я живу! — кричал он. Я прожигаю жизнь, кричали его глаза. Князь Репнин был частью этого идеального марионеточного мира. Он слишком быстро влюбился. Слишком красиво старался ухаживать. Он великолепно вписался в искусственные декорации, и его это чертовски пугало. Он сыпал злыми словами на Анну, но сам холодел, понимая: если его лучшего друга затянет эта ужасная трясина фальши, двоих он вытащить оттуда уже не выдюжит. Едва он, войдя в возраст юноши, понял весь ужас положения Анны, все, что ему хотелось — это разрушить ее воздушный замок. Жизнь… она ведь не такая. Неужто отец не понимал, готовя Анну в актерки, что там, за стенами ее кроткого стеклянного мирка, все будет совершенно иначе? Там есть грязь. Там есть ложь, предательство, там очень много боли. А еще там есть страсть. Есть азарт. Там есть вся жизнь. Зачем же отец лишил ее всего этого? Отец был мечтатель. Очень опасный мечтатель. А он не был добр. И не был зол. Он просто был с ней сам собой — дерзок, порывист, гневлив. Весел, сумасброден. Анна тонула в непостоянности его чувств к ней, и придумала лучшее, на что было способно ее выспренное мышление — что он ее ненавидит. А он хохотал в голос — ненавидит?! Да он единственный, кто отказывается жить по правилам! И, слушая каждый раз ее ровный голос без единой живой эмоции, он реагировал так, как считал верным — он ее изводил. Хватал за руку и выталкивал туда, в свет эмоций. Молил бога на коленях — закричи, разозлись, ударь меня! Отреагируй, как живой человек! Пока ни разу не удалось… Но он только начал. — Володя… Володя, пообещай здесь, при Анне, что ты освободишь ее… она должна быть свободна! Освободи ее… Он плакал, прощаясь с отцом, а внутри все горело. Что ж вы, папенька. Боялись настолько сильно? Зачем же вы перекладываете ваш грех на меня? Свою ответственность, что не сдюжили. Вцепились из последних сил, держали до конца… Анна рухнула на постель отдавшего богу душу барона, как подкошенная. А он, окаменев лицом, воочию увидел обрезанные марионеточные нити. Кукла оплакивала свою золотую клетку, цепляясь за ее удобные прутья из последних сил. Нет, не будет больше мягкой жердочки. Если тебе так приятна служба, служить ты и будешь. Но в настоящем, жестоком мире, а не в своей зефирной сказке. Она бежала за своей разбитой мечтой, хватаясь за нее из последних сил. Реальность пугала ее до дрожи в коленях, и с каждым новым шагом сладкая сказочная пыль слетала с нее. Она была смешна в этом огромном, с чужого плеча, тулупе. Она была нелепа, оскальзываясь на наледи. Она срывала свой идеальный голос, не прекращая звать своего Сказочного принца. Ее поглощали эмоции, боль, сожаление, страх и ненависть… разрушающие ее хрупкую фарфоровую оболочку. Тогда из треснувшей куколки с оборванными нитями выбралась она — полная переполняющих ее эмоций живая женщина. Она собрала осколки своего марионеточного кокона и схоронила их, но никогда более ее игра не была столь безупречна. Он добился своего. Он ее уничтожил. — Я пришла закончить танец, барин! От ее пламенного взгляда, переполненного яростью, кровь застывала. Разрушенная сказка негодовала, лишенная правил. Она уже ничего не боялась. Прожигала себя, как спичка. Вспыхнула, разбила в руке бокал. Пальцы дрожали так, что монисты зазвенели. Он оцепенел, узнавая себя в ее танце. Ничего не нужно. Плевать на приличия. Есть только сейчас, единый миг. Игра со смертью. А дальше — будь что будет. Она отдавалась. Так показательно и откровенно, что он испугался — не выдюжит. Упадет в презираемые им же пучины. Опустился перед ней на колени. Взмолиться. Попросить прощения. Он ее убил. Растоптал. Уничтожил. А что делать с осколками — не представлял. Что теперь будет? Он разрушил ее тюрьму, а как теперь поступить? Она не знает, что делать. Как жить в этом страшном, холодном, жестоком мире? Никак. Только умереть. Он ее уничтожил… Добился своего. …Что же ты натворил, идиот?.. Не искушай меня без нужды Возвратом нежности твоей: Разочарованному чужды Все обольщенья прежних дней! Уж я не верю увереньям, Уж я не верую в любовь, И не могу предаться вновь Раз изменившим сновиденьям! Слепой тоски моей не множь, Не заводи о прежнем слова, И, друг заботливый, больнова В его дремоте не тревожь! Я сплю, мне сладко усыпленье; Забудь бывалые мечты: В душе моей одно волненье, А не любовь пробудишь ты. «Разуверенье», Е.А.Баратынский, 1821