1925 AD

Кто из вас без греха, пусть первым бросит в неё камень.       Иоанн 8:7       — Патти, дорогая, — здоровается Аластор, джентльменски склонившись и сцепив пальцы за спиной.       — Ох, это ты!       — Патрисия, мой луизианский цветок, тебя уже неделю не видно у Джозефа Янга. Он всё рассказывает, что к нему приедет ансамбль из Атлантик-сити, грешно такое прогулять. Никто не исполняет джаз лучше, чем негры. Патти, темноволосая и веснушчатая, как будто ей в лицо швырнули пригоршню семечек, морщится, по локоть сунув руки в карманы пальто, и топчется у чёрного входа ресторана, — платье короткое, двухцветное и в блёстках, по последней моде, и у Патти наверняка мёрзнут ноги.       — Да хоть сам Джо Оливер. Не хочу на танцы.       — Не хочешь, чтобы лучший радиоведущий Нового Орлеана проводил тебя?       — Все скажут, что я легкомысленная.       — Может, хотя бы возьмёшь шарф? На улице холодно.       — Ал! — Патти демонстративно бьёт его по протянутой ладони, и Аластор встряхивает рукой: прежде она тоже делала вид, что сопротивляется флирту, как подобает честной девушке, но не отталкивала. — Прекрати.       — Не перебор ли?       — Уолт рассердится, если увидит, как мы гуляем вечером вместе.       — Дурак твой муж, ты знаешь? Мне, например, спокойнее было бы, кабы жену домой знакомый сопровождал.       — Ну, так ты не мой муж, ты умнее, — резонно замечает Патти, переступив через порог. — Уходи один, я подожду Доркас.       — Доркас? Она сегодня посуду моет, разве нет?       — Не твоё дело. Аластор, пожав плечами, — может быть, у Патти в гостях кровавая Мэри? — прислоняется к двери и ковыряет в зубах щепкой: клыки растут не очень-то ладно, как у хищника, и после еды из них постоянно приходится выскребать волокна мяса.       — Патти, я же тебя не съем.       — Пфха. А если бы я была не замужем?       — В чём разница?       — В том, — Патти укоризненно поднимает палец, — что тогда не ходили бы слухи, что ты чужих жён уводишь.       — Вздор! Мы просто дружим и ходим на танцы.       — Ты думаешь, соседи в это верят? Аластор одаряет её самодовольной улыбкой до морщин у глаз, обнажив неровные зубы по дёсны и поправив за ухом волосы:       — Им придётся, сестрёнка. Может, мне просто везёт. Вечер на окраинах Нового Орлеана идёт своим чередом, — наверное, здесь всегда было шумно, из окон слышались смех влюблённых и споры супругов, на верёвках сушилось бельё, а после прогулки по любой из улиц волосы пропитывались запахом пряностей пополам с амбре щёлока, мыла и масла.       — Как думаешь, нам разрешат снова продавать выпивку?       — Разрешат, куда они денутся. Вот бы поскорее, — вздыхает Патти, — а то брат товар возить взялся. Помолишься за него? Мы с мамой и Уолтом, конечно, молимся, но вдруг наших молитв не хватит.       — Это который из братьев? Стюарт, что ли?       — Нет, Абрахам.       — Ва-ау, никогда бы не подумал, — не без удивления свистит Аластор: тихоня Абрахам, такой же веснушчатый, как и сестра, — младший, и никто не может припомнить, дрался ли он хоть раз в жизни.       — Абрахам Шон О’Лири, — наставительно произносит Патти, толкнув локтем под бок, — не забудь его полное имя в молитве за здравие, когда в церковь пойдёшь.       — Может, вместе сходим на мессу в воскресенье? Ты и маму приводи, и благоверного.       — М-м, — хмурится та, сев на порог и сдвинув оголившиеся под коротким подолом колени.       — Если сплетни пустят — напомнишь, что добрым христианам дóлжно прощать грешников и блудниц.       — Эй, прекрати! Я никакая не блудница.       — Так и я не грешник. Говорят-то всякое.       — Наглец, — почти смеётся Патти, и с её лица сходит тень, — ну и ладно, к чёрту их. Ветер играет с волосами: недавно Патти остриглась под фокстрот, и только слепой сказал бы, что это ей не к лицу, — на соседней улице кто-то ругается с соседями, отперев окно, а на углу курит чернокожий джазист в котелке и расстёгнутом под костюмом жилете, и Аластор щурится, глядя, как запаленный огонёк сигареты высвечивает белки его глаз. Говорят, прапрабабушка Аластора, жена плантатора Гарди по праву пласажа, была первой чёрной красавицей Нового Орлеана, — так рассказывал отец, сажая маленького Аластора на колени, смеялся, щипал его за щеку и говорил «улыбнись, с такой-то бабкой ты будешь первым парнем в городе». Отец тоже был музыкантом, и тоже — чернокожим: мама страшно влюбилась, когда ему было двадцать три, а ей — всего лишь шестнадцать, разругалась с родными, покинула отцовский дом и родила любовнику первенца уже через полтора года, вне брака, — разве позволили бы чернокожему жениться на рыжеволосой креолке? Негр-музыкант с любопытством косится в ответ, и Аластор с нарочито высокомерным видом вздёргивает подбородок: может, Аластор и квартерон, но он никому не скажет об этом, пока работает на радио.       — Видел Вирджинию? Она с парнем поссорилась, всё плачет. Даже в кабаре выступать перестала, платье спрятала.       — Видел, я её два дня назад провожал. Ты бы лучше про Уолта рассказала, — напоминает Аластор, потянувшись и хрустнув суставами. — Руку поднимает, что ли?       — Нет-нет, что ты! Уолт не такой, — торопливо защищает мужа Патти, выставив перед собой руки. — Пальцем не трогает, только ругает, когда я гуляю долго.       — Не трогает, как же. Откуда у тебя синяки? — показывает Аластор на её левое веко, пожелтевшее из-за старого кровоподтёка. Патти надувает красивые полные губы, отворачивается, поправляет волосы, роется в сумке, достаёт помаду и демонстративно красится, не утруждаясь тем, чтобы достать зеркало или хотя бы подойти к натёртому до блеска стеклу в витрине бакалейщика. Официантки, когда у них есть минута-другая, расчёсывают возле витрины волосы и сплетничают о гостях: еврей Берг, отец восьми детей, тайком засматривается на девушек, пока в бакалее нет жены, и Аластор не знает, пожалеть такого или побрезговать.       — Упала на кухне, вот откуда.       — Патти, — настаивает Аластор, поджав ногу и навалившись спиной на источенный жуком дверной косяк, и снова ковыряется щепкой в зубах, — я знаю, как выглядят синяки, когда падаешь. Ответь честно: твой дорогой супруг бьёт тебя?       — Отстань, говорю же: упала.       — Патти, лучше не станет.       — Ал, — неуверенно говорит та после недолгого молчания, спрятав помаду и кое-как натянув подол платья по икры.       — Восхитительно. Значит, Уолт, — сухо делает вывод Аластор, раскусив щепку и сплюнув под ноги. — Угадал? Я поговорю с ним.       — Н-нет. Патти тянет подол ещё сильнее.       — Это Франко Висконти, я с ним на танцах была. Смуглый, со шрамом на носу, знаешь? Продаёт фрукты и имбирь. Он… не говори Уолту, пожалуйста! Уолт ему все рёбра переломает!       — Пф-ф! И что с того, что Висконти побьют? Он же итальяшка, макаронники ещё драчливее, чем негры.       — Мне тоже достанется, — жалуется Патти, трогает синяк и давит носком туфли на другую, чтобы размять затёкшие пальцы. — Скажут, что нечего ходить на танцы и платья такие носить. Приличным замужним женщинам, которые не гуляют с кем попало, подол не задирают.       — Погоди, так Франко что, тебя?…       — Да он ещё и второй раз хотел, козёл итальянский. Пристал теперь, подкатывает постоянно. Патти выплёвывает это с обыденной грубостью, но выглядит так, словно готова разреветься; Аластор улыбается одним лишь ртом и, взяв её под локти, помогает встать.       — Хочешь, поговорю с Висконти? Свожу его на охоту, обсудим твою… ситуацию по-мужски. Я ведь тоже мужчина, у меня есть ружьё.       — Ты же просто попросишь его отстать, да? Аластор, улыбнувшись ещё шире и посмотрев на витрину Берга, обхватывает Патти, сжимая в объятиях вместе с шарфом и пальто, и по-братски целует в висок, вдохнув всеми ноздрями сладкий запах помады. Что ж, у него есть ружьё... а луизианская топь и крокодилы докончат начатое.       — Он всё поймёт, Патти. Я обещаю, поймёт.