Часть 1

      Быстрым шагом, едва не срывающимся на бег, она шла по белым больничным коридорам, ища глазами палату с номером сто тринадцать. Кругом царила сияющая чистота и спокойствие, но отчего-то ей было не по себе. Беспокойное сердце отбивало неровный ритм. Тишину иногда прерывали негромкие разговоры врачей и медсестёр, обходивших пациентов, и стук её каблуков об плитку пола. Она тяжело вздохнула в медицинскую маску, замявшись на пороге палаты.       Вообще-то учителя Кизакуру было трудно назвать трудоголиком. Он всегда производил на окружающих впечатление несерьёзного, безответственного добряка, который к тому же регулярно прикладывается к бутылке. Интуиция подсказывала Мегуми, что этот внешний образ — лишь маска, за которой он прячется, что на самом деле это очень проницательный и умный человек, при всём при этом продолжающий оставаться отзывчивым к окружающим. Какая же была для всех неожиданность, когда учителя Кизакуру увезли на машине скорой помощи прямо с рабочего места. Часть учеников с ухмылкой говорила, что везут его в вытрезвитель. Но настоящее положение дел было куда серьёзнее.       В палате находился он один. Тёмно-синяя больничная пижама только подчёркивала его болезненную бледность, лицо выглядело осунувшимся и очень усталым. Кизакура вяло глянул на неё. Здесь наедине только они вдвоём. Он поэтому сейчас не пытается делать вид, что всё хорошо? Или болезнь настолько отняла у него силы? Он хотел что-то сказать, но приступ сильного сухого кашля заглушил речь. Кашель душил его, не давая восстановить полноценное дыхание. Мегуми была в шаге от того, чтобы выбежать из палаты и позвать врача, но его рука, сжавшая её чуть выше локтя, заставила оглянуться.       — Зачем вы пришли сюда? Я же заразен, — хриплым голосом произнёс Кизакура.       — Раз впустили, значит уже — нет. Мы долго не виделись, решила навестить, угощение принесла, — передавая пакет с контейнерами с едой, ответила Мегуми. В её голосе чувствовались нотки взволнованности.       — Но как вас пропустили? Обычно только родственники могут посещать палаты.       — Сказала, что я — ваша невеста, — прямолинейно выпалила она, и в её взгляде и движениях не было ни малейшего признака сомнения или неуверенности, которая обычно выдаёт лгунов. Во всей её позе чувствовалась твёрдость, превышающая алмазную. — И настояла, что моя еда вам жизненно необходима для выздоровления, — садясь на стул перед кроватью, сказала она.       Эти слова вызвали у него улыбку. Надо же, какая пробивная, и невестой сама себя уже назначила, еду в больницу передала. Аппетита не было, приходилось есть через силу, чтобы помочь телу восстановиться. То, чем кормили здесь, оставляло желать лучшего. И вот оно — лучшее, само прибежало в руки. Заложенный нос с трудом, но чувствовал запах её духов — пряная вишня. Ей так к лицу эта тёмная юбка-макси в красно-оранжевую клеточку, и черный джемпер, выделяющий белизну её кожи. Симпатичная, юная, подающая большие надежды актриса. Зачем она пришла? Мегуми здесь не место. Не место в принципе рядом с ним. Он не хотел её прогонять, думал, самой надоест и отвяжется. Но вот уже почти целый учебный год она за ним слоняется, словно тень. «Глупая Мегуми. Тебе будет гораздо лучше без меня. Тебя ждут потрясающие высоты в актёрской карьере, на которые тебе по силам взобраться. Тебе не место рядом со мной, на моей скучной работе, тебе не место рядом со мной в браке, найдутся и лучше меня» — думал он, оставляя мысли невысказанными. Он не хотел её прогонять тогда, в начале, знал, что сделает только больнее. Только теперь он и сам глубоко привязался к ней. Отвергать её — всё равно, что потерять часть себя, всё равно, что перестать дышать.       В голове Мегуми до сих пор были слышны звуки сирены скорой помощи, такие же, как в тот день. Возможно, звуки эти не отпечатались бы в её памяти так отчётливо, если бы не одно обстоятельство. В её памяти до сих пор была жива картинка вида, представшая из окна, когда Кизакуру на кушетке вкатили внутрь машины. Внешне она была всё так же спокойна. Внутри неё стойко ощущались тревога и тоска. В её голову уже ни шло и десятой части того, что говорили на уроках учителя. Её мысли были где-то там, далеко и гадали, что случилось с дорогим ей человеком. Кизакура не возвращался в школу больше недели. Его коллега, Джин Киригири сказал, что виной всему осложнения от простуды, которую Кизакура переносил на ногах. Но вместо большого количества слов, которые описали бы всю тьму и пустоту её существования, она ёмко сказала: «Я сильно скучала по вас. Как вы?».       — Немного больно, когда дышу. По сравнению с тем, что было — уже лучше. Как ваши дела в школе?       — Готовлюсь к выпускному экзамену. Покажу там все грани своего таланта, — воодушевлённо заговорила Мегуми.       Выпускной. Это слово и манило, и ранило. Манило обоих тем, что их перестанут держать рамки отношений учителя и ученицы. Манило свободой. И, в то же время, наводило на сомнения. Выдержат ли они это испытание? Смогут сохранить маленькие ростки их отношений или разойдутся навсегда? Почти год они были рядом, вместе проводили учебное и внеурочное время. Вместе они дышали воздухом школы «Вершина Надежды», в котором витали грандиозные амбиции по усовершенствованию этого мира. Вместе они дышали воздухом, в котором пряными нотками вишнёвых духов витал лёгкий флёр их взаимной влюблённости. Мегуми изо всех сил держала себя в рамках. Перед ней стоял тяжёлый выбор: талант или любовь. Её талант признавали и приглашали на обучение даже зарубежные ВУЗы. Но если она уедет, станет ли Кизакура её ждать? Он на семь лет старше, у него уже всё есть: образование, работа, жильё. Она не может, не в праве заставлять его ждать.       Тяжёлая тишина положила свои каменные ладони им на плечи. Каждый был поглощён своими мыслями, которые не решался высказать вслух.       — Как на улице, холодно?       — Очень холодно, и снег всё ещё не тает, — рассеянно ответила она.       — Одевайтесь теплее, иначе будете, как я, — хрипло произнёс Кизакура.       Она лишь рассеянно улыбнулась в ответ. От его глаз не укрылось, как Мегуми, словно невзначай поправляет свои тёмные, прямые волосы. Волнуется, но о чём? Бросает на него, словно невзначай, взгляды, но не может смотреть на него слишком долго, не выдерживает зрительного контакта. Не зная её, он мог бы списать всё на патологическую робость. Что-то гнетёт её? Наверняка, нервничает перед выпускными экзаменами.       — Не переживайте, всё обязательно получится, — утвердительно говорил он. На несколько мгновений щёки Мегуми вспыхнули ярким румянцем, словно спичку к керосину поднесли. Она, словно расцвела, расплылась в улыбке и мечтательно прикрыла глаза.       — Наривара Мегуми, выходите. Время вашего посещения истекло, — дверь резко отворилась, и доктор громко объявил об окончании «свидания».       В мечтательном взгляде промелькнула тоска.       — Выздоравливайте, а я ещё загляну, — уходя, сказала она.       В тусклом голубом небе не было ни облачка. Все облака вереницей застлали её душу. Скоро выпускной. Как же она могла забыть об этом? Но не экзаменов боялась Мегуми. Она уедет. Уедет далеко и надолго. Уедет, оставив всякие надежды вернуться. Это решение было принято не так давно, после её бунта семья всё-таки сдалась и приняла её решение о получении актёрской профессии.       А перед внутренним взором стоял образ учителя: молодой, добрый, спокойный и невероятно красивый. Томные мечты о нём, преследовавшие её всё это время, не желали покидать её голову. И на каждое «нельзя, хватит» в её мыслях вставал приятный образ того, что он ей что-нибудь дарил, или угощал, или помогал. Он славный, это правда. Мегуми осознавала всю тяжесть ситуации: «ему не уехать, а ей не остаться». И не дышать им больше одним воздухом, не любоваться цветением сакуры вместе. Он будет дышать свободно, врачи поставят его на ноги. Он будет дышать, но не рядом с ней, с другой. Эта мысль отравляла ей душу черной тоской каждый раз, когда возникала в голове. И всё вокруг становилось таким невыносимым, ненужным, неинтересным.       «А может всё-таки сказать ему?» — обернулась она на фасад клиники.