?

      Огонёк в небольшой тыкве-светильнике всё подрагивает из-за ветра, проникающего сквозь плохо захлопнутую, иссохшуюся и, в общем-то, давно уже подлежащую замене форточку. Только кто же им выделит бюджет на починку — раскрываемость всех крупных дел целиком и полостью лежит на хрупких, но как щепка острых, занозливых плечах одной столь же занозливой… девицы, а главный страх Лондона — Преступный Лорд — вот уже столько месяцев на свободе. Так что работающим на иссякающем голом энтузиазме Ярдовцам не приходилось ждать улучшения своего положения. Скорее наоборот — опасаться новых распеканий за бездейственность. Хотя, возможно, со сменой Артертона…       Грегсон, на мгновение оторвавшись от заполнения протоколов и скептически фыркая, ёжится. Мерзкий холодный дождь за окном, кажется, усиливался, и из единственного в нём хорошего был только мерный, успокаивающий, почти убаюкивающий стук по тонкому стеклу. И, пожалуй, ещё осознание того, что он успеет закончиться за ночь, и уходящему утром с дежурства Грегсону не придётся лишний раз мочиться.       Усталый взгляд вновь цепляется за озарённую тёплым светом тыкву на столе. Вот же некоторым заняться нечем, благодаря этой постоянной помощи «внештатного детектива»! И если у него это была просто тщательно и аккуратно вырезанная рожица, то вот что Лестрейд преподнёс их новому начальству… Грегсон видел это «творение» излишне богатого воображения лишь раз, мельком, но уже сочувствовал Паттерсону. А может даже и завидовал. Совсем чуть-чуть. Может.       Грегсону не то чтобы тоскливо здесь, посреди уныло-тёмного, мокрого вечера. Посреди таких же редких идиотов, которые тоже попали на это дежурство… Просто сухие отчётные слова отчего-то совсем не хотели связываться в дельные предложения, а треклятый тыквенный огонёк, маячащий перед глазами, так и не давал истинного тепла. Ещё раз устало вздохнув, вторя дребезжанью стекла от очередного порыва ветра, он откладывает в сторону бумаги и с силой жмурится, пытаясь вернуть концентрацию. Вернуть себе покой и уверенность. Ночь всех святых ведь жуткое время, время преступлений за гранью пониания, но его отчего-то окружает лишь бесформенная, невыразительная пустота.       И будто зная всё, зная каждый помысел, зная каждое едва заметное подрагивание кончиков опущенных ресниц, зная интонацию самого рваного вдоха… Скрипит дверь кабинета, а вслед за ней раздаются несколько гулких шагов.       Хотя почему будто — она наверняка действительно знала, сложила в своей умной, дрянной голове все его привычки в одну идеально предсказуемую модель. Меньшего и ожидать от неё — оскорбление.              Когда Грегсон, неосознанно затаив дыхание, всё же открывает глаза, Шерлин и вправду там. Чуть шагнувшая за дверной проём, но всё ещё в тусклом ореоле коридорных ламп. С неизменно-колкой, превосходяще-насмешливой улыбкой на губах. Кто пустил её в Ярд так поздно? Кто позволил остаться, кто не следил, кто?.. В суровую бытность при Артертоне такой контроль был логичным, нужным, сейчас же… Ощущается Грегсону болезненно-правильной привычкой.       Шерлин странная. Шерлин не сказала ещё ни одной оскорбительно-заумной, правдивой фразы, хотя, по всё той же привычке, пора. Шерлин, одетая в будто бы снятое с мужского плеча пальто, которое, впрочем, она всё же неспешно, так раздражающе по-хозяйски вольготно вешает на не заметный для незнающего человека крючок. Шерлин же знает. Шерлин, кажется, может рассказать о Скотланд-Ярде и его обитателях больше, чем эти самые законные обитатели. И только по этому, наверное, Грегсон верит, что это действительно Шерлин, его… знакомая ему Шерлин, а не распоясавшийся в Хэллоуинскую ночь дух или бесёнок в чужом теле.       А может, всё-таки и черти. Просто бывали среди преступников часто, вот и тоже знают всё здесь, не иначе. Грегсон, только-только набравший в лёгкие воздуха, вновь замирает.       На Шерлин, этой знаменитой, показательно не подчинённой никаким правилам сыщице Шерлин Холмс, было платье. Такое же, как и пальто, не по размеру, а если судить по покрою, то и вовсе почти неприличное, оскорбительное для любой картинно-эталонной леди но… Для Шерлин более пошлым и вызывающим, наверное, было бы надеть предмет традиционной светской моды — весь в рюшках да атласных бантах с кружевами. Грегсон даже представить себе не может её такой, хотя обычно и к его стыду образ Шерлин в голове был достаточно гибким… Но нет, это платье всё же другое. Оно тёмно-зелёное, с чёрными просвечивающими, иллюзорно показывающими её бледную кожу вставками. Оно бархатное, при правильном размере точно должное облегать тело как перчатка. Оно, это платье, в высшей степени вульгарное, однако, ей в хорошем, по-музейному эстетичном смысле идущее. Красиво севшее даже несмотря на всю свою великоватость.              Грегсон, так быстро и оглушающе скатившийся даже до какой-то поэтики, тяжело сглатывает, переводит взгляд, наконец, рассмотрев все-все детали, и натыкается на изучающие, пронизывающие его насквозь, к сожалению, вовсе не бахвальным всезнанием морье-синие глаза. Её глаза. Он, кажется, уже слышит, как срывается с её губ смешок. Тоже ведь не просто так в Ярде работает, успел изучить Шерлин хоть немного. И действительно, хрипллый, скупой, но такой лёгкий и искренний звук нарушает ночную тишину кабинета. А потом вновь скрипят петли на старой двери и звенчит в замке чёрт знает откуда стащенный ключ, отрезая их от целого мира. И Грегсону бы на это разозлиться, напрячься, а не вздрогнуть всем телом от первой волны неоправданно медленно спускающегося вниз по телу жара. Собственные помыслы и желания бесят сильнее, заставляют со злобной силой вдавливать перо в бумаги, пачкая их, где-то даже насквозь разрывая.       Она, опять во всём она виновата.       Как закоренелый священник во всём винит ведьму, так Грегсон во всём готов обвинить Шерлин Холмс. Да и кто сказал, что она не ведьма? Не отрывая от него взгляда своих колдовских глаз, она расплетает бесконечно синие кудри цвета самых тёмных, задымлённых и отчаянных уголков Ада, а Грегсон, кажется, сгорает на инквизиторском костре. Опять она переиграла, обхитрила, разобрала на составляющие саму суть понятий, а потом сложила уже в удобном для себя виде, и только потому он пылает. Ведьма. Ведьма-ведьма-ведьма.              Из старого окна завывает ветер. Шерлин достаёт из кармана пальто какие-то длинные стекляшки-пробирки и возится с ними, как-то связывая своей резинкой, чтобы в конце концов подвесить всё это на хлипкий штатив и торжественно водрузить на стол Грегсона, небрежно сместив в сторону несколько папок. Один Бог знает, по какому закону держалась вся эта конструкция. Но Бога в этот вечер не существует — только святые духи, только монстры из потаённых кошмаров-желаний.       Грегсон быстро понимает, что в пробирках самодельные свечи. Вон и фитиля торчат из разноцветного воска… Но зачем? Вопрос, правда, бесполезный, ведь до тех пор, пока Шерлин сама как маленькому ребёнку не объяснит все причины-следствия, понять хоть что-то из её действий невозможно. Мать, кстати, из Шерлин вышла бы ужасная, хотя этому доктору Ватсону, кажется, нравится. Грегсон, кажется, сходит с ума от раздражения-злости-ревности-ярости-желания-желания-желания… Шерлин не делает легче, Шерлин всегда-всегда делает для него только хуже. Ей это нравится.       Она нагло перегибается через его стол, почти ложась, почти касаясь своей маленькой, аккуратно-белоснежной грудью разложенных бумаг… Грегсон огромным усилием заставляет себя не смотреть. Не отводить взгляд от её исключительно лица, от бесовских глаз. Он выше этого, он ведь… не поддастся? Губы Шерлин кривятся в очередной усмешке. Усмешке даже слишком понимающей, даже почти сочувствующей, пусть и без толики реальной заботы. Грегсон весь дрожит, наверное, от едва сдерживаемой злобы.       Из верхнего ящика стола Шерлин Холмс не глядя достаёт спичечный коробок, а после поднимается так, будто ничего и не было. Даже платье своё не удосуживается одёрнуть. Грегсон неосознанно ласкает взглядом каждую новую складочку и залом, пока его самого взглядом, кажется, пожирают. Ну или раскладывают на реагенты для зелий, не иначе.       Шерлин зажигает одну спичку, но не спешит поднести её к своим самодельным свечам или кончику дешёвых сигарет. А они ведь точно где-то у неё припрятаны, невозможно, что она без них, без своего прокуренного-бархатного, как платье, голоса.       Шерлин держит зажжённую спичку в руке и смотрит. Сморит, не моргая, на него сквозь огонь, словно проводя какой-то только ей понятный ритуал. Грегсону хочется верить, что это невесть откуда взявшееся из глубин души чувство благоговения к ней — именно какой-то жестокий приворот. Её приворот.       Шерлин бросает спичку лишь тогда, когда та догорает почти до основания, точно обжигая кончики пальцев нестерпимым жаром. Но Шерлин будто не чувствует боли — просто дует на огонь и кидает огарок на пол. А может и правда не чувствует — пальцы у неё грубые, мозолистые от многочисленных экспериментов. Грегсон помнит. Почти фантомно ощущает.       Треск новой спички, и, наконец, загораются свечи, мешая тени и добавляя искр. Хотя куда уж больше?              — Если желаешь меня, то можешь взять, — её сухой, острый и горький, как настойка из лесных трав, голос разрезает тишину и само сознание. Грегсон не дышит, не бьётся, не живёт, а лишь околдован этим звучанием. Шерлин, улыбаясь колко и следя за ним будто за подопытным зверьём, добавляет, — но после тебе придётся выполнить желание моё.              Грегсон тяжело сглатывает, но разве может отказаться? Не в эту тёмную, мучительно одинокую колдовскую ночь.                     Поверить в то, что сидящая на нём Шерлин — настоящая, тяжело. Но Грегсон сейчас бы поверил во всё, в каждое её слово, каждую неоконченную мысль. Лишь бы это сладострастие продолжалось, лишь бы порок грешной ночи не оказался всего лишь злой шуткой.       Его рабочее кресло точно не предназначено для такого, оно вот-вот, наверное, развалится, да ещё и жуткое неудобное. Но Грегсон делает всё, чтобы ей, чтобы его Шерлин было хорошо. Трепетно поддерживает за бёдра, наплевав на судорожную дрожь в затёкшей руке, осторожно гладит под платьем тонкую талию, спускаясь ниже и лаская там, где после этих касаний Шерлин дышит особенно громко-часто и с наслаждением заламывает свои острые брови. Грегсон стонет гулко, совершенно обречённо, когда она с новым толчком садится ниже, глубже, и вся сжимается. Стонет особенно громко, когда её грубые руки сжимаются на его шее в поиске опоры, а коротко остриженые ноготки царапают на загривке. Руки Шерлин такие холодные, почти ледяные, и Грегсона накрывает волной какого-то восхищённого диссонанса, заставляя вновь и вновь упускать дыхание. Потому что вот же она — на самом деле тёплая, обжигающая и пульсирующая. Вот она плавит его своим смазанным, случайным прикосновением обветренных губ к его щеке. Вот же, он отдал ей полностью своё сожжённое чёрной магией её бесконечно больших зрачков сердце, вот же!       Шерлин в его руках сотрясается, бьётся, высоко крича. И в долгожданном наслаждении оседает, утыкается влажными руками куда-то в шею, выше сбившегося галстука. Такая раздражающая своей красотой, такая раздражающая, потому что Грегсон всё ещё нет. Такая прекрасная, естественная, но при этом точно не с Земли. Такая прекрасная, потому что Грегсону, в общем-то, всё равно на себя.       Но вот Шерлин помнит. Её острый ум не может забыть ничего и сейчас, отойдя от приятной перегрузки, продолжает вести свой непозволительно долгий, затратный эксперимент. Шерлин, оперившись рукой на его грудь, приподнимается, соскальзывает с его члена, чтобы после сразу коснуться рукой. Задать нужный, такой нужный неистовый ритм. Позволить ему тоже сойти, позволить забыться, обезумить, любить. Грегсон ненавидит её влияние на себя. Ненавидит Шерлин за безупречную развязность, ненавидит, как легко она находит нужное движенье руки, чтобы ему было хорошо до стёртой вселенной под закатанными глазами. Ненавидит её снисходительно-милую усмешку, ненавидит, как она замедляется у самой-самой черты, чтобы наклониться ниже. Грегсон задыхается в её поцелуе, Грегсон позволяет вылизывать свой рот, переживая действительно не просто оргазм, а целую смерть от её рук.       Грегсон не знает, что будет тогда, когда он родится снова, снова в её руках. Но Грегсон её так яростно любит.               ***              Проклятое платье из зелёного бархата на самом деле облегает как перчатка. Грегсон осторожно каждый вдох делает, чтобы ни один шов не посмел затрещать. А Шерлин любовными прикосновениями разглаживает на нём ткань, чтобы всё было идеально-хорошо. С особым нажимом и беспощадной улыбкой касается там, где с внутренней стороны платье окончательно испорчено, заляпано. Щеки, уши и даже плечи Грегсона пылают румянцем стыда, но по тому, как платье всё больше и больше мнётся в одном единственном месте, по тому, как Шерлин не разглаживает его там, а только тихо смеётся… Всё становится совершенно ясным. И оттого стыд и какое-то неожиданное, перевёрнутое удовольствие накатывают новой волной.       Грегсона бесит то, как она, эта… истинно ведьма Шерлин, всё продумала. И преподнесла так, что у него не было ни возможности заметить, ни воли отказаться.              В последний раз убедившись, что всё сидит как надо, она достаёт Бог знает откуда всё-таки запрятанную сигарету и отходит. Садится напротив, на стул для посетителей, поджимая под себя обнажённые ноги. На ней из одежды один только накинутый на плечи его пиджак. И это соблазняет, разжигает в душе что-то жуткое, древнее и желающее. Шерлин щёлкает зажигалкой.       Шерлин смотрит внимательно, остро, Шерлин пронзает, запоминает всю картину в мельчайших деталях. Шерлин неподвижна. Она вся словно восковая, словно высеченная из цельной скалы, словно жуткая фарфоровая кукла, словно ве…              — Ты ведьма, — смеётся Шерлин, будто зная каждую его мысль. Смеётся хрипло, неестественно так, с долгой паузой, прежде чем начать, наконец, объяснять, — волосы рыжие, а глаза — трава ядовитая. Так теперь ещё и в платье ведьмовском…              Она вновь посмеивается, явно довольная своим бесцельным, совершенно антинаучным опытом, а Грегсон… Грегсон мог бы увидеть себя в синем зеркале её глаз и мог бы, возможно, поверить. Но он смотрит исключительно на неё. И верит беспрекословно и так.       Холодный ветер, наконец, сносит форточку, врываясь в кабинет влажным порывом. В одно мгновения гася и самодельные свечи, и подгорелую тыкву. Шерлин вновь становится серьёзной, задумчивой, будто решает непозволительно сложное дело. Шерлин пересушенным горлом шепчет:              — Так околдуй уже, раз ведьма, приворожи наконец.              Грегсон не может ответить, он словно в трансе всё смотрит на неё и так некстати вспоминает поцелуй. Губы пылают столь же сильно, как бешено бьющееся сердце в груди, и он неосознанно облизывает их.       Шерлин в миг вся подбирается, становясь похожей на дикую кошку в порыве охоты. Кошку что может разодрать на куски одним махом когтей, одним правильным словом. Глядя на такую неё хочется увидеть Бога и признать во грехе. Но сегодня можно. Сегодня Грегсон шлёт Бога к чёрту или куда ещё подальше.       Шерлин хрипло бросает:              — Сойдёт.              И срывается с места.