Часть 1

Ромео вернулся в квартиру только глубокой ночью. Он долго мялся перед дверью, но не от того, что боялся наказания и прочих громких слов, к которым привык за несколько месяцев своих похождений. Ему просто не хотелось возвращаться в место, которое больше не ощущалось домом. Как и вся необъятная планета, бескрайние просторы космоса вокруг которой теперь были сродни системе безопасности в тюрьмах. На лестничной клетке было холодно — конец октября, как-никак, — но хотя кожа и ощущала ледяное дыхание осеннего ветра, отвечая на него волнами мурашек, сознание Ромео, в котором царил ещë более беспощадный мороз, не воспринимало это, так что клон неподвижно стоял перед дверью до тех пор, пока Куромаку, собравшийся вынести мусор, не наткнулся на него. Молча приспустив очки, он окинул товарища взглядом, беспокойство в котором теперь не было скрыто отблесками на стёклах, и, ничем другим не выказав своих переживаний, спешно затворил за собой дверь, чтобы никто из сожителей не помешал. — Пойдём, — тихо бросил он и, взяв Ромео за руку, стал спускаться по гулким ступеням. Поздний гость шёл за ним едва слышно, почти летел, словно ощущение того, что он больше не принадлежит этому миру, превратилось в явь. Оказавшись перед подъездной дверью, Куромаку остановился и, сняв с себя шарф и наушники, общие, но настолько излюбленные Зонтиком, что уже незаметно для других начавшие осознаваться как его собственность, отдал их спутнику. Заметив, что Ромео, словно пребывая в трансе, молча поглаживал пушистую поверхность вещей круговыми монотонными движениями, глядя перед собой потерянным, рассеянным взглядом, клон коротко вздохнул и самостоятельно одел товарища, в спешке подобравшего слишком лëгкий образ для неожиданно напавшего мороза. Сильнее надвинув очки на нос Куромаку открыл спутнику дверь, а после выскользнул в неë сам, поëжившись. Ромео бездумно направился по прямой, не заботясь о высоком сугробе, но товарищ оттянул его ближе к стене дома, под тень балкона, закрывавшую яркий свет от фонаря. — Они смотрят в окно, — сообщил Куромаку, крепче сжав руку клона, и направился к мусорным бакам в обход, держась незаметного маршрута. — Если увидят, начнут выяснение отношений. А тебе это сейчас совершенно не нужно. Ромео не выразил ни согласия, ни отказа, безвольно следуя за провожатым. Куромаку напряжëнно поджал губы и ускорил шаг. Едва он избавился от мешков с мусором, как, уведя Ромео за угол, к стене, где не было окон, повернулся к клону лицом и решительно положил обе ладони ему на плечи. Спутник вздрогнул, словно очнулся от дрëмы, но его взгляд всë ещë оставался затуманенным. — У меня создаëтся стойкое впечатление, что твоë сознание сейчас замутнено чем-то нелегальным, — строго, но уже с явным беспокойством прошептал Куромаку. — У тебя есть последний шанс разубедить меня. — Зачем… Клон отшатнулся, услышав обесцветевший голос Ромео. Они стояли и смотрели друг на друга несколько минут, а потом Куромаку осторожно приложил тыльную сторону ладони ко лбу спутника. Тот никак не отреагировал, смотря словно сквозь него. — Ромео, что случилось? — Куромаку в замешательстве зарылся руками в волосы, потерянно бегая взглядом по собеседнику. — Расскажи, пожалуйста! Иначе помочь тебе будет… — Мне уже не помочь, — Ромео грустно усмехнулся и, обойдя товарища, рухнул в сугроб. — Думаешь, я пьян, или под веществами? Лучше бы ты был прав, а не это всë… — Скажи же наконец, что случилось? Ответом послужила тишина. Куромаку незаметно для спутника вынул из кармана телефон, поспешно набрав сообщение Данте: «Спускайся. Тихо. Ромео плохо». Быстро сунув его обратно в карман, он поспешил к товарищу, чтобы вытянуть его из сугроба. Наконец ему это удалось, и клон безвольной тушей обмяк на его плече. — Тебе плохо? Что-то болит? — Куромаку прислонил Ромео к стене и, осмотрев его лицо, осторожно стал прощупывать остальное тело. — На тебя напали? — Я устал. Голос клона зазвучал живее, и Куромаку с надеждой поднял на него взгляд. В глазах Ромео стояли застрявшие внутри слëзы, а на лице отразилось отчаяние, пробирающее сильнее, чем сегодняшний мороз. Зацепившись за эти эмоции, как за последнюю соломинку, Куромаку вспомнил, что помогало Зонтику в тяжëлые минуты, и неумело обнял собеседника. Тот не ответил тем же, но его сердце застучало более встревоженно. Вскоре, однако, Ромео вдруг задëргался, пытаясь выбраться, и когда клон подчинился его воле, горько усмехнулся: — Ты когда-нибудь слышал, что любовь приносит только боль? — С научной точки зрения, ты неправ. Любовь — это… — Куромаку осëкся, стукнув себя по лбу, и нетерпеливо обернулся на подъездную дверь. Она отворилась, и из дома вышел Данте, как всегда, успевший в самый подходящий момент. Почувствовав на себе умоляющий взгляд, он обернулся к сожителям и поспешил в их сторону. Заметив его, Ромео с горящими глазами и нездоровым азартом наклонился в его сторону, с жаром воскликнув: — Данте, ты должен понять! Хоть ты скажи ему, согласись: любовь — это боль, правда же?! — Расставание — это боль, — уклончиво ответил философ, внимательно разглядывая черты лица собеседника. — Любовь имеет разные проявления и заряжает нас энергией. Где кончается одна, начинается другая. Без любви жить невозможно. — Другая, да?.. — Ромео резко выдохнул, а на его лице расплылась усталая, сумасбродная улыбка. — Знаешь, я любил. Я дышал этой любовью, и любовь дышала мной. Всë было прекрасно, замечательно. Но я, как и ты, забыл одну совсем незначительную детальку, — он набрал в грудь побольше воздуха, и слова криком вырвались из его груди вслед за слезами, брызнувшими из глаз: — Мы чëртовы клоны! У нас не может быть личной жизни, будущего! Мы жалкие тени без документов и права существовать здесь! О какой любви может идти речь?! Кто захочет связать себя с жалкой копией?! Может, любви для нас вообще не существует?! Последняя истерическая нота потонула в жуткой тишине октябрьского вечера. Порыв осеннего ветра пронизал троицу насквозь, но никто не дрогнул, Ромео — от усталости, а Данте с Куромаку — от шока. Наконец клон, сорвав с себя очки, отчаянно шагнул к товарищу и решительно заявил: — Ты сам — олицетворение любви! Ты не можешь в неë не верить. Дело только в технической части, мы что-то придумаем. Обязательно придумаем. А пока… — Олицетворение любви, — бесцветным эхом отозвался Ромео и вскоре добавил уже более отчаянно: — Олицетворение того, чего не существует. Значит, и меня не существует. — Поверь, никто из нас не умëн настолько, чтобы понять, имеет ли смысл их существование, или нет, — Данте опасливо положил руку Ромео на плечо, говоря намного быстрее своего обычного расслабленного тона. — Давай не будем решать то, на что ни у кого пока нет ответов, хорошо? — Вы всë ещë не верите, что любовь может принести только боль? — Ромео вдруг улыбнулся странной, нечитаемой улыбкой и посмотрел поочерëдно на каждого из товарищей так, что их сердца как молнией пронзило нехорошее предчувствие. — Мне вас жаль. — …Давай-ка пойдëм домой? — осторожно предложил Данте, протягивая Ромео руку. Тот проигнорировал еë и шатающейся походкой направился к подъездной двери. Остальные поспешили за ним, не спуская с него взгляд ни на мгновение. Оба сконцентрировались на товарище, совсем не замечая обстановку вокруг и неотрывно следуя за ним. Из-за напряжëнного ожидания лестница показалась Данте и Куромаку длиннее обычного. Или не показалась?.. Ромео вдруг бодрее расправил плечи и, как одержимый, прошептал: — А я вам докажу. Провожатые коротко переглянулись, но этого мига Ромео хватило, чтобы подскочить к лестничному окну и дëрнуть ручку. — Это последний этаж! — сообразил Куромаку и вслед за Данте рванулся к товарищу. Тот, ведомый адреналином, уже запрыгнул на подоконник. Когда руки клонов оказались в паре сантиметров от него, мир словно замедлился, давая время на последнее. Последнее колебание или действие. Ромео боялся снова прислушаться к воспалëнному разуму, но его возгласы всë равно прорывались к сердцу. «Может, любовь и правда существует? — глаза переметнулись на лица товарищей, искажëнные искренним ужасом. — А вместе с ней и я?» Мысль отскочила от израненного сердца так же резко, как ноги Ромео от подоконника. — Меня никогда не было… Слабый крик заглушился стуком тела об асфальт и чьим-то визгом внизу. Клоны ринулись на улицу в надежде, что шанс на спасение ещë есть. ...На всю оставшуюся жизнь они усвоили, что Ромео был кардинально неправ. Ведь если любви не существовало, из-за чего тогда так сильно болело внутри?..