В городе, что никогда не спит

      Барабаны бьют подъем.       Сначала монотонно и тихо, но это лишь обманка. Мир дрожит и идет трещинами. Рвутся жилы, гнутся кости, глотку заполняет кровь — густая, приторно сладкая, отдающая клубничной жвачкой и гнилью. Гул нарастает, удары становятся громче, режут перепонки неровным ритмом, пока не сливаются в оглушающий взрыв, и в этот же миг собственное сердце останавливается — болезненно, резко, слишком рано.       Барабаны бьют подъем.       Хисока Мороу просыпается в холодном поту.       За окном светло: еще одна искусная иллюзия Йоркшина — сейчас глубокая ночь, но этот город никогда не спит. Как можно уснуть в неоновых вывесках и под вечный шум машин? Вдалеке слышится одинокий выстрел — классический атрибут погрязшего во всех смертных грехах мегаполиса. Если ты умер и жаждешь утянуть за собой остальных — Йоркшин лучшее место. Господь всегда любил Мороу особенной любовью, даже создал для него идеальный рай. Вой сирен глушит проклятые барабаны, и страх отступает. Хисока прислушивается и удовлетворенно растягивает губы, когда снизу доносится бодрая пулеметная очередь и сдавленный вопль. Это — не страшно, это — музыка для его ушей.       Мороу сладко потягивается, качает головой, разминая шею, невесомо проводит рукой по шелковой простыне, гладит костяшкой указательного прохладную руку, торчащую из-под пышного одеяла.       — Как ты, милая? — Хисока медленно наклоняется к уху, спрятанному под копной белых волос, и нежно шепчет: — Может, заказать в номер кофе?       Так и не дождавшись ответа, он вздыхает, поджимает губы и сбрасывает безвольное тело. Следом на пол летят влажные простыни и одеяла. Мороу морщится: в неоновом свете бурые пятна кажутся черными — сливаются ломкими фигурами, в которых можно разглядеть то ли вопящие физиономии, то ли уродливых чудищ. Хисока чуть склоняется, меняя угол обзора: теперь из кучи грязного белья на него смотрит хорошо знакомое лицо. Мороу видит все: острые скулы, тонкие губы, глубокие колодцы глаз, крест на высоком лбу. Видит и забывает как дышать, потому что сквозь кровавые пятна на него смотрит прошлое, настоящее и будущее. Издалека вновь доносится барабанный рокот. Кошмар тянет тонкие изящные пальцы, сжимает холодными тисками сердце, и оно вновь замирает.       Хисока трясет головой в попытке выбросить все лишнее, но как обычно, прикладывает слишком много силы — вместе со страхом исчезают и остатки разума. Остается только жажда.       Хисока отрешенно смотрит под ноги — горячая вода мутнеет, окрашивается алым и исчезает в стоке. Даже пар, и тот отливает кармином. На губах — кровь, на руках — кровь. Она повсюду — тянет к себе сладким голосом, и голос этот мелодичен и нежен. Хисока закрывает глаза и идет — на зов.       Черная рубашка, прямые брюки и строгие ботинки — Хисока смотрит в зеркало и видит только одежду. Он больше не эпатирует внешним видом — щегольская жилетка на голое тело, широкие штаны и остроносые туфли остались в прошлой жизни. «В жизни», — поправляет он себя. Это, новое — что угодно, только не жизнь. Но Мороу не в обиде — он мастерски приспособится к чему угодно. Искусственный неон вместо солнца? Пустяки. Переросшая в одержимость жажда крови? Легко. Он умер, и если такова цена воскрешения, он заплатит не глядя, привыкнет, адаптируется, примет все. «Кроме барабанов», — звенит тонкий елейный голосок. Хисока вновь дергается и, успокаивая себя, ведет носом: по длинному узкому коридору через стену проходит швейцар. Мороу прислушивается: под тонкой кожей струится кровь — горячая и ароматная. Он улыбается, щелкает задвижкой и выходит. За спиной остается номер, где в холодном неоне купается медленно остывающий труп. Хисока не имеет ни малейшего понятия, как ее звали: не спрашивал. Времена, когда он знакомился со своими жертвами, как и клоунские тряпки, остались в прошлом.       Мороу неспешно расплачивается за номер, представляя, как будет кричать горничная — наверняка громко. Кончик языка скользит по губам: страх придает крови особый оттенок. В памяти всплывают искаженные ужасом лица его прежних оппонентов: тогда он просто убивал — медленно, эффектно, с наслаждением. Была ли кровь Кастро вкусной? Наверняка.       Мороу закатывает рукава и выходит в ночной Йоркшин: никогда не спящий, всегда шумный. Через квартал грохочут мусорные баки, через два — рычит мотоцикл, над головой жужжат дирижабли, но Хисоке плевать — до тех пор, пока он не услышит их, все в порядке.       Медленно, спокойно он обходит бары: пьет, улыбается, оставляет королевские чаевые. Он умер, но охотником быть не перестал — изменились лишь методы и цель. Теперь ему плевать на чужую силу, он больше не жаждет боя. Он хочет ее — горячую, соленую, кипящую первозданным ужасом, в идеале, пропитанную опиатами. Мороу — мастер и находит нужное за пару часов. Совсем молодой, но уже старый пацан кладет дрожащую руку на его пальцы, смотрит отчаянно и безумно — красиво.       Хисоке не нужно спрашивать: юнец продает себя впервые. Ему уже страшно, и Мороу ликует — совсем скоро он приумножит и поглотит этот восхитительный страх. Под его одобрительным и чуть насмешливым взглядом мальчишка жадно глотает крепкий виски для храбрости, но все впустую — панику не залить спиртом, Хисока убедился на личном опыте. Мороу по-хозяйски берет пацана под руку и ведет. За собой. На смерть. Сначала по широкой улице, потом — по темной подворотне, где прижимает тонкое тело к жесткому кирпичу и властно впивается острыми клыками в хмельные губы, и тут же пьянеет сам. Следующие кварталы тонут в алой дымке: они влетают в ближайший отель, и Хисока нетерпеливо барабанит пальцами по стойке, пока в базу вносят фальшивые данные. Свое настоящее имя он тоже оставил в прошлом.       Парнишка сначала робко жмется в углу, а потом, словно доказывая что-то то ли себе, то ли Хисоке, набрасывается сам. Глупый ребенок думает, что незнакомцу из бара будет достаточно тощего зада. Хисока с наслаждением наблюдает, как в огромных глазах, словно в космосе умирающей звездой, взрывается понимание. Хисока держит в руках чужую жизнь — никчемную для мира, бесценную для себя.       Сначала медленно и осторожно, потом быстро и жадно — Хисока выпивает все, что может дать тонкое хлипкое тело, замаринованное в сладком коктейле. Мороу накрывает почти сразу, и он качается в мягких неоновых волнах. Йоркшин стихает, а следом затихает и сам Хисока — тело становится легким, и он возносится, блаженно прикрывает глаза и улыбается, чувствуя на коже настоящий, живой свет, тепло которого не ощущал уже давно.       Хисока на верхнем этаже Небесной Арены: щурится на солнце, ловко вертит в пальцах пластинку сладкой жвачки и отсчитывает минуты — еще немного и его мечта исполнится.       Хисока жмет на кнопку в лифте и облизывается, разглядывая свое отражение в блестящих дверях.       Хисока медленно и спокойно ступает на ринг: трибуны взрываются одобрительными криками, аплодисментами, неразборчивыми напутствиями. Кто-то начинает ритмично топать ногами, и остальные подхватывают.       Хисока отвешивает театральный поклон и выходит в центр под живые барабаны. Люцифер стоит напротив: в его глазах неуловимо проносится искра, которую Мороу так мечтал увидеть — предвкушение.       Барабаны звучат все громче, и Хисока не понимает, когда именно бодрый бой сливается с десятком оглушающих взрывов. Кости трещат и гнутся, грудная клетка распахивается, и Куроро протягивает свои длинные тонкие пальцы к его сердцу. Сжимает мертвой хваткой и останавливает — раз и навсегда.       Барабаны бьют подъем.       Хисока Мороу просыпается в холодном поту.