🌾

Поле манит Богдашу. В груди сладко сводит и очень щекотно, хочется встать и смеяться, заливисто, счастливо и открыто, но Богдаша терпит. Нужно терпеть, ведь последний урок еще не закончился. Анна Петровна обреченно вздыхает и снова пытается втолковать ему и остальным ребятам в классе, что смешная загогулька на доске, похожая на червячка имеет какое-то отношение к большой полосатой зебре. Смешная Анна Петровна. Где зебра и где червячок! Богдаша хихикает и ежится – смех вот-вот прорвется наружу. Полетит изо рта маленькой птичкой прямо в окно, к солнышку и небу. Полетит прямо в поле. Богдаша замирает и птичка исчезает, растворяется в пустой тишине горла. А золотое, волнующееся море колосьев все притягивает к себе взгляд, зовет его отправиться в дальнее плавание, обещает тепло и радость. Каждый день из окна учебного кабинета Богдаша наблюдает за бескрайней далью, простирающейся за периметром ограждения. В пасмурные дни поле плавно и незримо перетекает в молочную дымку тумана, замирает, сереет и только тихо неразборчиво шепчет. Зимой, когда идет снег – рядится в шубку, теряет свой звук и вкус – засыпает намертво. В ясный же летний день, такой как сегодня, поле простирается в бесконечность, сливается с небом и солнцем, кричит и сверкает, точно каждый трепещущий на ветру колосок – тонкий бликующий лучик. Богдаша часто получает нагоняй от Анны Петровны за чрезмерное увлечение содержимым оконного проема. Старшая воспитательница Анна Петровна сердится и не верит, что в зависимости от погоды у поля меняется звук. Анна Петровна вообще не верит, что у поля может быть звук, вкус и настроение. Глупая Анна Петровна. Богдаша знает, что может, что поле живое. Поле – его друг. Он познакомился с полем почти сразу же после того, как мама привезла его в «пансионат». Мама плакала в дороге, плакала знакомясь с директором дядей Вадей; плакала, когда помогала Богдаше разложить вещи на полке в общем шкафу. Богдаше обычно бывало очень грустно, когда мама плакала. Но в тот раз грусть быстро ушла, потому что мама обещала больше не ругать его и приезжать с подарками, мама обещала, что ему здесь будет хорошо и весело с другими ребятами. Богдаша верил маме. Верил, слушал ее бормочущий нежный голос, чувствовал тепло рук, обвивающих его, но сам уже был не с ней. За забором пансионата он впервые увидел такой невероятный оглушительный простор, не загроможденный серыми кубиками зданий; не оплетенный проводами и рекламными баннерами синий вакуум неба. Впервые увидел и сразу же пропал. Мама обнимала его на прощанье, что-то обещала, что-то наказывала, а Богдаша смотрел поверх ее плеча на грань золота и лазури, помеченную белым облаком и обреченно-сладко сливался с бескрайностью горизонта в тысяче бессчётных мгновений, и в каждом крошечном движении травяного моря находил покой и себя. Так он узнал поле, а поле узнало его. И единственной преградой между ними был забор. Частично каменный, частично — деревянный, он опоясывал огромную территорию пансионата для особенных детей. На то, чтобы подружиться с забором и впервые улизнуть на свободу, Богдаша потратил целый месяц. Старый забор оказался хоть и вредным, но надежным подельником: никто кроме Богдаши так и не узнал за долгие шесть лет его пребывания в пансионате, где находится заветная расшатанная дощечка — дверь в поле. В такие дни, как сегодняшний, Богдаша особенно ярко чувствует вкус поля. Почти такой, как у пятничных булочек с маслом в столовой, или у маминого пирога с грибами; как у дождевой воды на кончике носа и у свежего, только-только выпавшего снега. Никто не понимает, как это – чувствовать вкус не кушая, а Богдаше и не нужно чужое понимание. Этот вкус – их с полем секрет. Поле ждет его, призывно поет и машет рукой. Что бы он не делал, как бы сильно не был отруган Анной Петровной за мокрые простыни или сбитые колени, поле всегда принимает его таким, каков он есть. И Богдаша счастлив, что у него есть такой самый лучший и самый верный друг. Друг, которому не важно, что штаны надеты задом наперед, а ботинки наоборот. Друг, с которым можно быть собой. Улучив момент, Богдаша наконец-то выбегает прочь из душного нутра здания, сбрасывает паутину сложных наук и строгой глупой дисциплины. Он незаметно пробирается к изгороди и находит нужную доску. Дергает вбок, а доска как обычно задумчиво спрашивает: «Кр-р-р-р-и-и-и-и-и-и-и?». Богдаша прижимает палец к губам и отчаянно шикает, умоляя не выдавать его. Волшебный пароль очень сложный – «лаб-даб-бьё-б». Богдаша не может выговаривать его одним резким росчерком голоса. Так умеет только новый папа и дядя Вадя, и то, только если попасться им на глаза в неподходящий момент. Приходится произносить по слогам, но глупый язык снова прикидывается дохлым слизнем и на вкус становится как отварной кабачок. Богдаша злится на непослушный язык. Еще бы! Без правильного пароля досточка не пропустит его к полю, а поле ведь так ждет! А когда язык не слушается случается беда. Когда язык не слушается Богдашу, Анна Петровна злится и огорчается. Когда язык не слушается Богдашу, его перестают понимать другие ребята и даже мама. Богдаше не нравится это состояние, но оно с ним всю жизнь. Богдаше стыдно за себя, поэтому приходится прибегнуть к крайним мерам. Крайние меры — это всегда больно. Непослушных всегда наказывают, и Богдаша растопыренной ладонью бьет себя по затылку. Но это только со стороны может показаться, что бьет себя, на деле же – бьет непослушный дохлый кабачок. Поделом тебе, глупый! Говори пароль, ведь поле так сильно зовет! В ушах начинает звенеть, Богдаша чувствует, как скользят по вискам капельки пота. Скользят противно и невыносимо муторно. Как будто бы целую вечность скользят. Неприятно… Кабачок нехотя превращается обратно в язык лишь с десятого удара, вываливается наружу вместе с ниткой слюны. Чтобы прийти в норму приходиться выбивать из себя дурь. Богдаша привык. Всегда так. Все так делают. Сплюнув вязкую дурь, он утирается рукавом и наконец произносит пароль. Затылок болит. Дядя Вадя любит говорить, что «Битие определяет сознание», но сам никогда никого не бьет. Ведь бьет — значит любит. А дядя Вадя не любит никого. Бьют Богдашу и других ребят здесь только санитары. С санитарами бесполезно спорить – у них есть острые иголки. От иголок одновременно и больно, и хорошо, и спится крепко. Богдаша так и не решил, что предпочитает: иголки или быть побитым. От иголок поле грустит и обижается – молчит несколько дней. А от битья совсем не определяется никакого сознания, только синяки да шишки. Зато, после этого поле говорит с Богдашей особенно долго. Поле любит побитого Богдашу, любит и жалеет. Любит – значит бьет? Богдаша путается всего на секундочку. Бьет – значит любит! Так говорил новый папа. Именно потому, что новый папа слишком сильно начал любить Богдашу, маме пришлось отвезти его сюда. И Богдаша очень благодарен ей за это. Богдаша ходит в гости к полю почти каждый день. Поле — это ведь не только бескрайняя даль с колосьями и землей, то и дело улетающей из-под ног. Поле — это еще и Она. Самая настоящая, сотканная из солнечных лучей и тепла, сказочная взрослая девочка. Сказочная, потому, что именно такую, длинноволосую, белокожую и высокую девочку он видел на картинке в книжке, которую уже много-много месяцев им читает каждый день Анна Петровна. Богдаша знает наизусть все сказки из этой книжки: про Ивана дурака, про Арысь-поле, про Марью Моревну, про дом на костяных венцах и про Калинов мост. Таких сказок ему мама никогда не читала, мамины сказки были добрыми, простыми и смешными. Эти же сказки — красивые и завораживающие. Такие же, как его поле. Богдаша и сам не понимает, как можно быть бескрайним полем, взрослой девочкой из сказки и его единственным лучшим другом одновременно. Но поле умеет. И Богдаша любит поле всем своим сердцем. Любит и благоговейно смущается от одной мысли признаться в этом вслух. Но, похоже, поле знает все и без слов. Богдаша бежит изо всех сил. Бежит долго и упорно. Так далеко он еще не забирался. Поле ласково зовет, дразнит и манит, танцует вихрем меж высокой гряды диких трав, машет рукой и слепит радужными бликами. Солнце в зените греет особенно нежно и жарко, почти как мамины руки. Очень хочется нырнуть в колосья с разбегу, головой вперед, а вынырнуть уже в чистом небе. Пить вкус синевы и петь с ветром, самому быть бескрайним жёлтым полем. Пить хочется сильно, а поле все смеется и ускользает от Богдаши, заставляя пробираться сквозь высокие заросли травы и одичалой пшеницы. Поле точно взаимно любит Богдашу, оттого и ловит его, зазевавшегося и споткнувшегося, в свои душистые мягкие объятья. Богдаша жмурится и нежится, сгребает поле в охапку в ответ – катается с ним в обнимку со спины на живот, смеется сам и слышит прямо в ушах заливистый тонкий смех. Поле ждало его. Поле пахнет сладким чабрецом и ромашкой, и Богдаше кажется, что он сейчас точно расплачется от этой переполняющей его грудь любви. Навалявшись и нарезвившись, Богдаша устраивается головой на коленях поля. Мягко и удобно. Не открывая глаз, он начинает петь, а поле вторит ему в унисон. Поле гладит его по лицу и волосам, ласкает нежным ветерком и качает на руках как младенца. Богдаша тает и парит одновременно. Мир вращается вокруг него одного. Такой большой и, одновременно, такой крошечный – зачерпни и весь уместится в ладонях. Звон в ушах мешает слушать тихий шёпот поля, но это ненадолго. Так уже бывало много-много раз. Это просто пчела гудит где-то поблизости. Скоро тошнота и жажда пройдут, все станет как прежде. Богдаша разлепляет веки и видит над собой венок из полевых цветов. Поле редко показывает ему свое лицо, но сегодня все по-особенному. Неуловимость тонких черт смущает Богдашу и вызывает трепет глубоко в животе. Одновременно сказочная девочка-поле похожа и на маму, и на дочку нового папы, и на красавицу из книги сказок. Она необъяснимо светится изнутри, сияет кожа и светлые волосы, рассыпавшиеся по плечам, сияет и золотой солнечный диск вокруг ее головы и цветочного венка. Богдаша чувствует, что сердце вот-вот выпорхнет из груди; по щеке лениво ползет букашка, но сил смахнуть ее нет. Весь мир вокруг останавливается навечно — то поле целует его в лоб горячими сухими губами. А потом Богдаша ныряет в синеву небес — в бездонные глаза, как и хотелось — с разбегу. Поле любит Богдашу, а Богдаша любит поле. Богдаша впускает его в себя, в каждый волосок, складочку и пору, в каждый уголочек своего тела. Летит в золотом потоке солнечного тепла и любви, летит как птичка и как звонкий смех. Свободно и счастливо. Полю это нравится, нравится и Богдаше. Богдаша хороший. Богдаша любит весь мир. Богдаша обязательно даст каждому из ребят столько любви, сколько сможет донести в себе из поля. И Анне Петровне, и директору дяде Ваде, и даже злым санитарам. Каждый заслуживает любви. Каждый получит ее. Поле внутри него разливается золотой благодатью. Поле напротив него нежно улыбается и снимает со своей головы цветочный венок. Венок Богдаше удивительно впору, хоть и давит немного на виски и затылок. Поле провожает его до границы колышущихся трав и на прощание отдает самую большую свою ценность — старый острый серп с резной деревянной ручкой. Богдаша принимает дар поля с благоговением, ведь в нем заключена вся любовь этого мира. Больше нет нужды в паролях и дисциплине. Забор пропускает без задержек, ведь Богдашу за ним очень сильно ждут. Мир, огромный и крошечный, теперь весь ровнехонько внутри него одного — внутри Богдаши. Поле шепчет ему своё красивое, самое чудесное на свете имя. И Богдаша не спеша возвращается обратно чтобы любить.