Дарк. Эндрю.

      Желание быть любимым ребёнком в семье было длительным, это было не только обычное желание, но надежда на что-то невозможное для ребёнка из детского дома. Часто на глазах выбирали других детей, которые так или иначе были лучше, кто-то был более весёлым, кто-то притягивал к себе своим поведением. Но лишь немногие выбирали его, маленького мальчика, который с каждой приёмной семьёй становился всё более и более закрытым от всех. Воспитатели не придавали этому большого значения, в конце концов помимо Эндрю вокруг было так много других детей и главное, что все выглядели достаточно хорошо для тех, от кого отказались. Все были сыты, проказники получали свои наказания и были приструнены. Обычные дни, обычные недели, месяца и года.       Только вот от самого Эндрю с каждым годом, с каждой новой приёмной семьёй, не оставалось совершенно ничего. Первые «родители», как и многие после, брали маленького ребёнка ради дополнительных денег, и это настолько предельно понятно, когда в доме находилась орава детей, с которыми был лишь один язык обращения — рукоприкладство. Строгий режим дня соблюдался лишь благодаря старшим детям, которые знали, что будет, если ослушаться. Чаще всего после закреплённого отбоя дети старались даже не разговаривать, но порой это нарушалось. Дальнейший сон был невозможным из-за наказания, общего для всех. Порой приходилось смирно получать удары, порой не спать всю ночь и делать вид, что вовсе не хочется спать днём, но это всегда было чертовски тяжело. Особенно самым младшим, и Доу был как раз одним из них. После очередной бессонной ночи, организм, не привыкший к подобным нагрузкам, сдался, и Эндрю уснул после завтрака практически за столом. Лишённой какого-либо разума женщине, «матери», это настолько сильно не понравилось, что та разбила тарелку рядом с ребёнком и столкнула мальчика со стула, сопровождая это безмерным количеством криков. Неподдельный испуг и боль вызвали приглушённый вскрик, из-за которого побои продолжились уже попавшей под руку тряпкой. Эндрю пытался отбиться, пытался закрыться руками, но ничего не помогало. Осколки, что со стола упали на пол, вонзались в тело и, казалось, глубже ранили кожу с каждым тяжёлым ударом.       Вернуться обратно в детский дом после подобного было счастьем и маленькой надеждой, что следующая семья обязательно будет лучше, они обязательно полюбят его, и это просто сейчас не повезло. Это просто один раз, может быть, он и сам был виноват в своём непослушании, ведь просто так никого не наказывают, верно? Или нет. Следующая семья оказалась немногим лучше, в первое время казалось, что его любят. Может быть, он бы и остался там, не совершив ошибку — случайно обмочившись в постели после страшного сна, Эндрю страдал от жажды и голода несколько дней, будучи запертым в какой-то старой, гнилой и пыльной кладовке. На слёзы никто не реагировал сначала, а затем это надоело «отцу», который вошёл в маленькое помещение лишь с одной целью – приструнить. После крепкого удара Доу затих, а после второго вовсе перестал плакать, стараясь отвечать внятно на агрессивные вопросы мужчины. Стоило тому уйти, как Эндрю зажал ручкой рот, в попытках заглушить лишние звуки, которые мог издавать. Он просто не должен был делать что-то, что могло им не понравиться. Ему нужно было быть более послушным, но какими бы ни были его попытки стараться быть лучше, он всегда не устраивал кого-то. Его брали, как котенка, играли и, как только он привыкал, выбрасывали обратно. Просто из-за того, что он был не таким, каким хотелось.       — Малыш, хочешь, чтобы мы тебя забрали?       Ему было семь. Первая подаренная игрушка от каких-то незнакомцев, что приходили каждые выходные. Они были лучше, чем остальные, играли с ним на площадке, водили гулять и женщина средних лет, чья была идея взять ребёнка из детского дома, была удивительно хорошей. Именно она подарила ему плюшевого кролика в первую встречу, именно она снова внушила ребёнку, что он может быть кому-то нужен, и что его не обидят. Эндрю слепо пошёл за ней, думая, что наконец ему повезло, эта семья станет его настоящей семьёй.       Ведь это было так хорошо — прогулки в парке, сказки на ночь, маленькие подарки, первые книжки и ласковые рассказы женщины о том, как она хотела именно такого ребёнка. Она действительно старалась быть заботливой матерью, даже после кошмаров, она спокойно меняла постель, помогала переодеться и долго сидела с ним, успокаивая своим присутствием. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.        Тревожные мысли уходили в никуда, когда Эндрю видел старания женщины, даже не обращал внимание на её мужа. Он был несколько грубоват, но практически всё время находился на работе, так что его поведение было последним, что могло вообще беспокоить ребёнка, который обрёл надежду. Спустя месяц он уже позволял себе представлять, как сможет спокойно пойти в школу в этом году, как его проведут туда те, кто смогли стать настоящими родителями. Школой можно было грезить ещё два месяца, они уже вместе ходили подбирать наиболее подходящий рюкзак для Эндрю, и ему так понравился один с Микки Маусом, такой яркий, красный и с множеством разных отделов, куда точно могли поместиться все его тетрадки, книжки, ручки и совсем новый альбом для рисования. Мечтать не вредно, но всегда губительно.       «Мать» уехала на несколько дней в соседний штат к своей давней знакомой, Эндрю память никогда не изменяла, и он помнил, что она хотела забрать костюм для него и закупить какие-то мелочи с подругой. Она навсегда будет хорошим пятном в его воспоминаниях.       «Отец» взял отгул на несколько дней, чтобы присмотреть за Эндрю в отсутствие жены, в принципе, это не предвещало чего-то плохого, они хотели сходить на матч по футболу в выходные. Но остаться с ним в одном доме, в одной комнате – было ошибкой. Ничего пугающего изначально не было, Эндрю только успел сходить в душ и переодеться в домашние вещи, как оказался прижат к кровати. Он был совсем крошечным по сравнению с крупным мужчиной над ним. Тело словно окаменело, когда прикосновения стали совсем не такими. Это было страшно, это было непонятно. Почему его трогают так? Почему одежду снимают, это ведь не должно быть так? Противные прикосновения, поцелуи и ощущение острой щетины, мерзкий шёпот с призывом успокоиться. Это было мерзко.       — Попроси меня, скажи «пожалуйста», и я остановлюсь, Эндрю. — грязный, такой мерзкий шепот на ухо. Сжавшись под ним и отчаянно пытаясь натянуть свою пижамную кофточку, Эндрю словно в бреду залепетал просьбы.       — Пожалуйста, хватит. Я не-не скажу ей, просто хватит, я не хочу. Пожалуйста, не надо. Можно я оденусь? Я не хочу, остановись. — Это была молитва, не богу, которого никогда не существовало, а самому настоящему отродью. Эндрю молился не для успокоения, он молился, чтобы его мучения закончились, даже если это могло означать мгновенную смерть.       «Недостаточно хорошо» — выражение пулей пролетело сквозь сознание, не дав понять, что его пижамные штаны уже стянуты. Отчаянная попытка выбраться, попытаться ударить или выцарапать глаза, хоть что-то, чтобы «отец» остановился. Но вместо спасения наступил ад. Эндрю развернули, словно какую-то игрушку, прижав лицом в подушку. Он дышал хрипло, разрываясь глухими рыданиями, которые перешли на крик, когда отец спустил свои брюки. Дабы заглушить звуки, голову вжали в подушку сильнее, и Эндрю даже перестал дышать на секунды. Мерзкий голос над ухом говорил, нет, приказывал успокоиться и «просто получать удовольствие», но весь мир был разрушен. Эта боль стала самым отвратительным отпечатком в его жизни. И душ не смог смыть то, что произошло. Никакие слёзы не спасли его, никакие просьбы. Это было напрасно и ни черта не помогло. Тело ломило даже на следующий день, и всё хотелось списать на кошмар, если бы не мерзкий взгляд «отца» и кинутый в него крем для заживления. Эндрю ничего не сказал, он расплакался через несколько минут, как закрылась входная дверь.       «Мать» ничего не узнала, и как бы Эндрю не пытался вести себя нормально, ничего не выходило. Внутри что-то сломалось навсегда, и женщина искренне не могла понять, что произошло. Её муж пытался успокаивать свою женщину, мол «мальчик ещё не привык, мы недавно гуляли, и, может быть, он подрался с ребятами во дворе, это пройдет, будь терпелива», но ничего так и не прошло. Ситуация повторилась снова, затем опять, и Эндрю уже не молился, он терпел и хотел сбежать. Перестав говорить с кем-либо в этом доме, Эндрю закрылся полностью, он практически не ел и часто просыпался от кошмаров, после которых раздирал ногтями кожу на местах прикосновений и пытался вырезать их чем угодно. А потом, когда «это» стало частым явлением в его жизни, его вернули обратно в детский дом, даже не объяснив причину. Может быть, «мать» узнала и не могла жить с подобным позором, а может быть «отец» потерял всякий интерес, когда к нему стали так податливо подходить и не пытаться сбежать, когда страх стал настолько сильным, что пришлось привыкнуть.       Всё закончилось тогда, но лишь с тем человеком. Его тело перестало быть чем-то значимым, и с каждым кошмаром становилось всё хуже, состояние вызывало беспокойство лишь у некоторых воспитателей, но они предпочитали молчать. А Эндрю решил для себя ничего и никому не говорить, никогда.