Часть 6. Оборотни

      Земля пахла пеплом, медью и солью…       Хотелось просто упасть, сдаться и остаться лежать, глядя в затянутое тучами небо, но вперёд гнала отвратительная жажда…       Увидеть ее. Остаться покорным псом у ног.       Скулить и хвостом мести полы.       И чтобы драной плешивой шкуры коснулась мягкой ладонью. Тёплой и ласковой.

      Санеми опёрся рукой о ствол дерева, пачкая кору, оставляя следы. Выругался через зубы и потянул воздух носом.       Пусто. Только медь и соль.       Нюх напрочь отбило серебряной крошкой. Забило нос, отравило до костей.       Он больше не оборотень.       Он больше не волк.       Он — Никто…       Он думал о себе с каким-то отвращением, какого раньше не питал. Перед ним была маленькая, до боли в скулах знакомая сторожка.       Он был готов не возвращаться к ней столько, сколько возможно — до конца своей жизни. Но каждая дорога отчего-то извивалась так, что непременно приводила сюда.       И привела снова.       Когда-то на пороге его встречала красивая колдунья с чёрными локонами волос и нежным взглядом, столь присущим многим женщинам, но в то же время таким удивительно непривычным…       От неё пахло травами, и запах этот был близок и знаком, под колким характером она скрывала мягкие шёлковые руки, умеющие искусно лечить, и так же искусно ранить.       В груди защемило. Санеми списал эту боль на горячий шрам, и он, словно отозвавшись его мыслям, запульсировал. Положил ладонь себе на живот, чтобы унять неприятное ощущение, но понял, что виновен в том вовсе не шрам.       Лёгкий, едва заметный ветерок колыхнул выбивающуюся из хвоста влажную прядь волос. Ветер был северным.       — Незуко, — голос совсем затих, превратился в сдавленный хрип. Кто услышит такой? Но не звать — тонуть в собственном страхе и одиночестве.       Она обязательно выбежит на крыльцо. Всплёснет руками и позволит зайти. А потом перевяжет волосы лёгкой лентой. Плошки расставит и примется отпаивать его зельями. Как всегда. Как умеет только она. И боль уйдет. А с ней горечь и страх. А там не страшно и умереть…       — Незуко… — снова позвал. Почти заскулил. Смог бы перевернуться, на брюхе прополз бы до самых ступеней.       Или вылетит стремительной птицей. Подбитой. Раскрывающей собственные раны по новой. Истерзанной. Изрезанной. С выдранными на живую перьями. И в руке тонко заточенное лезвие долгой дхи. Злая, как степные духи. Тёмная. И тогда захочется крепче вздохнуть. Жить и бороться. И вырвать клыками выю тому, кто посмел её обидеть.       Моё…       Она, как и всегда, не оправдала ожиданий. Старый шрам на лице от скулы до подбородка. На шее багровым ошейником свернулся другой — не прячет.       Носит с гордостью, будто так и надо. Но вместо черничной помады или аместистово-фиолетовых теней на коже узоры кровью и вайдой. Красно-синие. Жуткие.       Она нашла свою стаю… И тёмное, синее платье, к которому так привык, которое кажется легче воздуха, осталось теперь только в его памяти: на женском стане лёгкая кожаная броня поверх шёлка гвальк’хийского наряда. И вместо колец ритуальные татуировки Ходящей-между-Мирами.       Верное имя увидел когда-то в дыму костра степной шаман. Её имя…              Грозная.       Страшная.       Тёмная.       — Санеми, — обняла, словно не было никогда ни размолвок, ни причинённой друг другу боли и зла. — Дурак, — заплакала? — Что же ты наделал?       — Пришёл, — а услышала ли? Услышала бы? — Как и поклялся. Умереть.       «Ты обещала меня добить…»

***

      Под спиной мягким ковром стелется ковыль, тихо шипит в уши, клонясь под ветром, кланяясь собирающемуся опускаться солнцу. Лучи проникают между тонкими стеблями, пляшут пятнами по бледной коже и белым, обескровленным губам, ласкают теплом обожжённое серебром, изрезанное мечами и изжаленное стрелами тело.       Степь пахнет мёдом и кострами. По степи грохочут грозовыми копытами резвые кони, вытаптывая медовые травы. По степи с рёвом прокатываются орды, выжигающие трусость, не терпящие лжи. Степь трещит кузнечиками, шипит змеями, поёт орлиными криками. Убаюкивает шелестом, будит пением жаворонка и настораживает окликом пустельги.       Незуко рисует на лице посмертную маску — печальную, скорбную, почти как живую — и ложится рядом, сжимает кончики пальцев. Открой глаза и увидишь её той, что когда-то запомнил: нежной, испуганной и верящей в чудо, без уродующих шрамов, без морщинки между бровей и жёсткой складки у рта. Она снова будет тёплой и мягкой. Не сестрой, вечной невестой, желанной возлюбленной.       — Ты останешься со мной до конца?       Глаза прикрывает, обещая.       — Останусь.       Обнимает как прежде, целует.       Вымораживает всё стылый северный ветер…       Серебряный нож скользнул мягко и точно. Хлынула кровь, стирая начерченные знаки перехода. Незуко, закусив губу, закрыла остекленевшие глаза, бывшие когда-то фиолетовыми, а теперь ставшие стыло-жёлтыми. Грязными. Чужими.       — Как обещала, — шепнула.       И осела угловатой уродливой тенью возле чужого тела, уже не заботясь, что юбка намокла и побурела…