Часть 1

Сначала Макбет никак не мог понять, почему вдруг проснулся, потом он внезапно почувствовал, как чьи-то чужие ледяные пальцы сомкнулись на его запястье.       Работа всегда начиналась на рассвете, когда солнце уже встало и приветливо светило через ржавые прутья одинокой камеры. "Только не сейчас, пожалуйста", — мысленно умолял он, но...       Жирные, короткие, коренастые пальцы уже плотно ухватились за фарфоровую кожу, покрытую глубокими незаживающими порезами и фиолетовыми цветущими синяками. И потянули его вперед. — Стена сломалась, черт возьми, и еще этого дрянного мальчишку тащить среди ночи, чтобы залатать дыру. Мелкий гаденыш, из-за тебя и твоих друзей-бунтовщиков я сейчас здесь! — разразился тирадой обычно немногословный надзиратель.       Макбет счёл нужным промолчать, сглотнуть слюну, обиду и не выкрикнуть, что друзей у него в принципе не было, нет и не будет.       Шаг.       Еще один.       И еще, еще, еще, пока ноги не сбились в кровь, пока он все еще может храбриться и мужественно корчить улыбку, пока...       Тик-так.       Безликим, серым часам тут нечего было делать – они отсчитывали время так равнодушно, словно каждая секунда была непосильной работой. Однако эти часы были прекрасной вещью, отдельной историей. Ибо они видели, как прошли века, и все равно продолжали, несмотря на всю жестокость мира, идти.       Эхо песни часов потрясло весь маленький коридорчик — рабы продолжали, несмотря на жёсткие крики надзирателей, оборачиваться, а самые смелые даже начали улюлюкать себе под нос, глупо улыбаясь.       Словно стайка растормошенных голубей, надзиратели метались с одного конца коридора в другой, но ни плётки, ни деревянные острые палки не заглушили непривычный для стен Райской твердыни смех, разговоры и, тем более, часы. — Паршивец, — раздался шипящий вдох рядом с его ухом, и Макбет испуганно обернулся, вжавшись в нишу стены. – Это ведь все ты натворил, да? Твоя магия? — мрачно процедил надзиратель, поигравшись с тупым кнутом, используемым для причинения сильной физической боли. Макбет это усвоил уже на собственной шкуре.       Тик-так. — Это не я… У меня еще не проявилась магия… — еле слышно прошептал раб, прижимаясь поближе к стене, словно та его защитит от надвигающейся беды. — Смеешь оправдывать себя, скот? — прошелестел ответ как ветер, шевелящий осенние листья. Макбет их никогда в глаза не видел, но слышал от Сорано, что по их краям видны еле заметные рыжеватые прожилки, и что сами листья, если совсем древние, рассыпаются при одном нежном касании, и что... — Останови это, дрянной раб!       Удар.       Щеку неприятно защипало, и Макбет слегка прикрыл глаза, молясь любому богу, который есть, который слышит, чтобы этот кошмар наяву прекратился.       Он же не знал, что может создавать визуальные иллюзии. Он же не виноват. Он просто хотел поскорее уснуть, хотел увидеть что-то похожее, знакомое, хотел слышать звук часов…       Он же не знал, что так не положено, нельзя.       Тик-так.       А теперь он сам не знает, как остановить то, что сам сотворил.       Тик-так.       Еще один удар.       А часы все били и били, тик-так, тик-так, тик-так…       Макбет увидел движение из-под приспущенных ресниц; увидел и замер, словно каменное изваяние, замороженное навеки Горгоной.       Дон-дон-дон.       Часы били и не собирались в ближайшее время замедляться, тем более останавливаться…       Прекрати, прекрати, прекрати!       А кулак надзирателя вдруг замер возле его лица — всего лишь несколько сантиметров отделяло его от будущего неминуемого синяка.       Дон-дон-дон. — Что это такое?! — внезапно завопил надзиратель, подкашиваясь и крича, тщетно надрывая себе горло, — прекрати сейчас же, номер 666!       Макбет ощутил странное движение лицевых мышц. Кажется, это называется улыбка? Или ухмылка? В деталях он не разбирался.       Дон-дон-дон. Надзиратель корчился у его ног, а он улыбался.       Дон.       Наступило ровно двенадцать часов ночи.       Полночь.       Полночь усмехнулся, осмотрел себя с ног до головы: голодный оборванец, босой, худой, одна кожа да кости. Оборванец, способный на такое…       Он заслужил свою магию ценой большой жертвы.       Ценой своего детства.       Но он знает, что давно уже привык к невзгодам — ведь его собственные мозоли формируют единственный, правильный образ жизни.       Полночь посмотрел в маленькое окошко, через которое была видна тень парящей птицы. Свободной птицы.       Переводя взгляд на уже давно мертвого надзирателя, он поставил ботинок на голову своего врага и понял. Понял, что...       Истинная свобода лежит перед ним.