Часть 1

      Сергей Нечаев стоял посреди кабинета, крепко сжимая в руке полученное только что от Сеченова оружие. Новая модель, отличное оснащение, расширенный функционал. Так он сказал. Но что-то внутри П-3 не желало покидать помещение. У Дмитрия Сергеевича было много дел. Так он сказал. Сейчас академик сидел в кресле, нервно перебирая какие-то бумаги. — Шеф… — Да, сынок? — как и всегда, чем бы не был занят Волшебник, он каждый раз искренне отзывался на зов своего агента. Впереди маячило новое задание, но бравому доселе офицеру было не по себе. Мужчина стоял, понурив голову. И нейрохирург, оторвавший на миг утомлённый взгляд от документов, без колебаний отложил их в сторону, заметив состояние военного. Нестабильный солдат — плохой исход миссии. — Что-то случилось, П-3? — Нет, шеф. Вернее… Я не знаю, — шумный выдох: хороший офицер не признаёт свои слабости. — Сергей, я же вижу. Садись, — академик кивает на стул, стоящий напротив стола. — Но мне надо… — Не перечь. Рассказывай.       С очередным удручённым выдохом Сергей послушно садится. Но говорить он не готов. Привык справляться сам. Привык зарывать боль в далёкие глубины перекромсанного мозга. — Сынок, ты же знаешь — мне можно доверять. — Шеф, я не должен плакаться вам в плечо. Вы не для того меня приняли к себе на службу. — Знаешь, П-3, иногда это необходимо. Все мы люди. Не стыдись.       Наверное, этого было достаточно. Несколько тёплых слов, сорвавшихся с уст Волшебника, ударили офицеру в сознание с такой силой, что на глаза навернулись слёзы. — Мне иногда… — приходится начать сначала, приложив массу усилий, чтобы голос не так сильно пестрил дрожью. — Мне иногда бывает страшно. Я не помню себя, не помню прошлого. Мне кажется, что я это… Как сказать? Персонаж без истории. — О, сынок… — Дмитрий Сергеевич медленно поднимается с места, так же медленно обходит стол. Всё в его поведении и повадках всегда столь торжественно и чинно. — Это нормальное состояние после всего, через что тебе прошлось пройти. Но я рад, что ты позволяешь себе говорить об этом. — Кем я был до случившегося? — Простым военным. Человеком, попавшим в страшную передрягу. Но теперь всё позади! — так он сказал.       Из глаз Сергея вырвались предательские слёзы. Они потекли по щекам, обжигая кожу, оставляя после себя режущие следы. — Мне… Я пойду!       П-3 подрывается со стула, прикрывая предплечьем лицо. Но Волшебник уже подоспел к солдату, резким движением успев осадить его, ухватив за плечо. — Всё в порядке, сынок. Говори. Я с тобой.       Ну вот опять, ебучие пироги! Ласковая речь, предполагающая нести успокоение, но вызывающая очередной удар. Ком в горле рвётся, врезаясь в голосовые связки, и Нечаев невольно вскрикивает, будто желая остановить наваждение. Поздно. Агент складывается на стуле вдвое, пальцы зарываются в волосы. Он дрожит. — Сынок, Сергей! Серёж!       Дмитрий Сеченов отдёргивает руку от мужчины, словно тот неестественным образом нагрелся и теперь обжёг его. Нет. Просто Волшебник неожиданно осознал, что сдавливает чужое тело уж слишком сильно, слишком интимно. Военный же продолжал рыдать, по-прежнему старательно сдерживая голос. Нейрохирург обходит его, осторожно встаёт на одно колено, касаясь теперь руки солдата, стараясь оттянуть её от лица. И Нечаев позволяет. Но может дело в том, что силы просто покинули его. Как бы то ни было, конечности поддались, и Волшебник лицезрел зажмуренные глаза, мокрые красные щёки и дрожащие сухие губы. — Я не могу, шеф! Я не должен… Нейрохирург не отвечает. Лишь сжимает крупную ладонь военного в своей, тонкой и хрупкой. — Почему вы так… добры ко мне? — Я ведь не просто так зову тебя сыном! Ты мне дорог, Сергей! И я переживаю за тебя всем сердцем!       Нечаев хотел ответить благодарностью, но из него вырвался лишь крик, глубокий и хриплый, повлёкший за собой сильный кашель.       Академик словно по команде подорвался с колен и перегнулся через весь стол, хватая бутылку с водой. Он тянет её агенту, заботливо перед тем отвинтив крышку. Нечаев дрожащей рукой перехватывает сосуд, стекло приятно холодит пальцы. Несколько жадных глотков, и мужчина отстраняется. От горлышка до губ его нитью тянется прозрачная слюна. Дмитрий Сергеевич лишь неуверенно хмурится. — Легче?       Нечаев обессиленно кивает, сглатывая слёзы. Короткая истерика, естественный срыв. Нервы, натянутые струной, провисают, сбросив напряжение. И, правда, становится лучше. Тепло раскатывается под рёбрами, заполняет грудную клетку. Тело начинает казаться тяжёлым, мысли — вязкими. Агент и не понимает больше, от чего эти слёзы. Он кажется себе грязным и опозоренным. Лишь тепло во взгляде Волшебника несёт лёгкое успокоение и надежду. Это нормально. Это в порядке вещей. Так он сказал.       П-3 поднимается на ватных ногах, чуть шатается. И академик ловит его лёгким движением, позволяя на себя опереться. Так много в этом моменте отцовской любви, простого, человеческого понимания и снисходительности.       Военный крепче обхватывает тонкие плечи, свесив голову и уткнувшись в чужие волосы лбом. Сеченов размеренно гладит майора по голове, шепчет ему что-то, но Сергей не может разобрать — в ушах бьёт молот. — Простите меня, Дмитрий Сергеич! — разум проясняется чистым полотном. Вторая фаза истерии подходила к концу. Пришло облегчение и на миг Сергею даже почудилось, что он счастлив. — Теперь я… Могу идти? — Конечно, сынок! — нейрохирург коснулся тыльной стороной ладони лба военного, словно проверяя, есть ли у него температура. А потом рука съехала, кончики пальцев пробежались по щеке скорым движением. — С… Спасибо вам…!       Когда майор по особым поручениям Сергей Нечаев покинул кабинет, Дмитрий Сеченов возвратился на рабочее место, потянулся к телефону. — Да. Да, да, послушайте. Накачайте П-3 лекарствами. Да, у него случился нервный срыв. Если такое повторится, мне придётся списать его. Вы понимаете, да. Сделайте всё, чтобы подобное было первый и последний раз! Так я сказал!