Часть 1

      У номера 132 кровь на руках и рана в боку. Номер 132 морщится от боли (все боевики, оказывается, врут — двигаться с колотой раной ужасно больно!), но ковыляет вперед, и это нестрашно, что он еле тащится. Тот, кому выпала роль защитника, тоже едва стоит на ногах. Правила игры в «кальмара», которую номер 132 недолюбливал в детстве из-за того, какая она сложная, все время норовят ускользнуть из головы. Как нападающий, он должен дойти до треугольника вверху игрового поля. Треугольник кажется таким же далеким, как поворот на родную улицу, когда идешь домой после тяжелого дня. Есть еще один способ, с помощью которого нападающий может выиграть — это он помнит. Номер 132 приближается к защитнику и толкает его назад; тело защитника падает на песок, за пределы фигуры «кальмара», и звук при этом раздается, как если бы швырнули мешок картошки. ВИП-гость в маске льва подносит ко рту бокал с шампанским, но так и не делает глоток. Номер 132 объявляется победителем еще до того, как звучит последний в этой игре выстрел. ***      Чунхо сегодня двадцать пять. Инхо не хочет появляться дома — пока что. С заметной царапиной на лице и секретной раной в боку, вышедший из больницы… три дня назад? Четыре? Он давно не смотрел на календарь; он не помнит, что календарь вообще висит на стене. Он соврал бы, что заболел, что свалился с температурой (хотя нет, чересчур беспокойная мать будет волноваться, и Чунхо, наверное, огорчится), или что у него болит живот (или лучше выдумать что-нибудь посерьезнее?). Мысленный процесс сам по себе дается с трудом. Едва ли Чунхо обидится, да и семейный праздник — скорее дань традициям, нежели его желание… но он огорчится. Инхо это знает, как знает то, что у брата аллергия на клубнику, как то, с каких шуток он не засмеется. И вынести это знание не менее тяжело, чем вынести беспокойство матери. Из-за отсутствия почки Инхо за последний год потребовалось три внеплановых консультации у бесплатного врача, но родню он держит в уверенности, что со здоровьем у него все на удивление стабильно. Интересно, — думает Инхо, прежде чем смог заглушить эту мысль, — что бы почувствовала мать, узнай она, что происходило в том месте, и что сказал бы Чунхо, увидев, что он сделал, будучи игроком 132?       Но Чунхо, конечно, не увидит. Не сможет докопаться, даже если станет лучшим полицейским на свете. Вероятность столь же мала, как вероятность выиграть в лотерею, купив билет в продуктовом магазине напротив.       О, Инхо сойдет с ума от желания кому-нибудь рассказать. Если только не убедит себя, что это просто был сон. Вот только рана в боку перестанет напоминать о себе, вот только превратится в шрам, и тогда никто, даже сам Инхо, не сможет доказать, что это был не сон; а шрам, может, никто никогда и не увидит, и даже сам Инхо не станет часто на себя смотреть.       Звонит телефон. Ему впервые хочется включить беззвучный режим — кажется, любимая песня на рингтоне наконец ему опротивела. Даже само понятие «любимой песни» кажется чем-то чужеродным, находящимся по ту сторону… боли? Да нет, не то слово.       Инхо впервые хочется не брать трубку.       — Да, хорошо, — говорит он, глядя в окно; листья редких деревьев, в основном еще зеленые, но некоторые — уже ярко-желтые, блестят на солнце. Это красиво. Он задергивает штору. Это почти как заново стать новичком на работе в полиции. Не знаешь, как мириться с контрастами этого мира, где одновременно существуют картины Ван Гога и смерть от кровопотери после пулевого ранения. — Я приеду, да. Ты что-нибудь хочешь на день рождения? ***      Инхо в первый же час понимает, что заврался. А ведь, казалось бы, врать умеет. Он не может придумать повод не есть и теперь увлеченно возится с вилкой и ножом, разрезая еду на маленькие кусочки, чтобы создать впечатление, что он ест. Знает ведь, что мать старалась и что еда наверняка вкусная. Не говорить же теперь, что кусок в горло не лезет.       — Как дела на работе? — звучит неизбежный вопрос. Хотя бы на него у Инхо заготовлен ответ, который заставит родню поверить, что все нормально. Пока что. Не рассказывать же в праздничный день, что уходишь из полиции.       — Просто «нормально»?       Хотя виновник торжества — Чунхо, и это ему положено сегодня быть в центре внимания, с Инхо родители видятся реже. Откровенно говоря, они толком не знают, как он живет. А из того, о чем знают, не все является правдой.       — Он просто не разглашает секретные сведения, — шутить у Чунхо получается неловко; точнее, он сам выглядит и звучит весьма неловко, когда говорит что-то в шутку, но Инхо чуть улыбается. Не потому что смешно, а потому что теперь тема, может, перейдет на что-то другое, и улыбка — маленький знак благодарности за это. Так уж получилось, что Чунхо уже знает, что он уходит.       Инхо все же кладет в рот ложку салата. Между играми, когда их в лучшем случае кормили холодным рисом, а в худшем раздавали по вареному яйцу и бутылке воды, свежие овощи казались вершиной кулинарии. Про воду и говорить нечего. Но, о боже, его, кажется, может вырвать. Это будет нехорошо, даже если он вовремя добежит до туалета. Стены в доме тонкие. Не хватало еще чтобы все слышали, как его рвет.       Он остается на ночь; в общежитии его ничего нового не ждет, а идти прямо сейчас до автобусной остановки… все последние годы он старался оставаться в хорошей физической форме, поэтому сам толком не понимает, почему в последнее время его страшит мысль о прогулке до соседней улицы. Подумать смешно — деньги, из-за которых он рисковал жизнью, он тратит, чтобы заказывать доставку еды.       Впрочем, нет, не очень-то ему смешно. Если честно, до одурения стыдно.       Он рассчитывал, что выйдет из Игры с суммой, которая покроет его долги. Он не придумал, что сделает, если ему достанется гораздо, гораздо больше. Со смертью каждого игрока приз увеличивался на сто миллионов вон. Когда сумма перевалила за то число, ради которого он пришел сюда, и когда в общей комнате больше не было людно… тогда, должно быть, в воздухе впервые пронеслась безумная мысль, что в конце останется только один человек. Но к тому моменту никто особо не хотел уходить.       Страх смерти и трепет при мысли о еще одной сотне миллионов вон, падающих в свинью-копилку.       Пулевые ранения и картины Ван Гога. Будто в мире существуют лишь эти две крайности. И бежевая визитка, лежащая среди хлама в его комнате в общежитии. ***      Чунхо косится на брата, который заканчивает мыть посуду. На языке вертится вопрос, который он никак не может сформулировать, а когда формулирует, слова все равно застревают в горле, не хотят выговариваться. Он знает — сейчас брат закончит и уйдет в комнату. Чунхо упускает шанс подобраться к нему более-менее небрежно.       Инхо чувствует на себе его взгляд, и даже не удивлялся. Наверное, он не очень обычно себя вел. А Чунхо замечает такие вещи. Сейчас ему могут задать вопрос. Даже не так — Вопрос. С большой буквы.       «Что с тобой происходит?»       «Что-нибудь случилось?»       Вопрос, на который принято отвечать враньем.       — Я пойду спать, — говорит Инхо, как только заканчивает с посудой. Будто бежит от тикающей бомбы, которая может рвануть в любой момент.       Нет, не совсем так. Он не бежит от бомбы — он ее обезвреживает, отрезая для Чунхо потенциальные пути не только к тому, чтобы докопаться до истины, но чтобы даже сделать шаг в ее сторону.       Этого он ему ни за что не позволит.