🌖 🌗 🌘🌑 🌒 🌓 🌔

5 сентября 1809 Любезная сестрица моя Эмилия! Пишу тебе снова, хотя с прошлого моего письма ничего значительно не переменилось. Мой полк всё ещё расквартирован в Испании. Не похоже, что в скором времени что-нибудь изменится — мы всё так же крепко держим столицу, хотя эти испанцы никак не могут угомонится, несмотря на все нанесённые им поражения. Неудивительно — всё эти англичане! Сожалею иногда, что не могу сражаться вместе с нашими солдатами в Галисии и Каталонии, где сопротивление, как говорят, особенно ожесточенно, однако так я, по крайней мере, имею возможность писать тебе. С восточного фронта вести до нас не особенно доходят, но ходят слухи, что дела идут хорошо и наш император вскорости разобьёт австрийцев. Надеюсь, ты пребываешь в мире и спокойствии. 20 ноября 1809 Милая сестра, снова пишу к тебе и очень скучаю, по тебе, по нашим родителям и нашему мирному скромному дому. Ты, конечно, знаешь о наших славных победах, здесь и на востоке, и о мирном договоре с Австрией. Не передать, насколько сильно эти вести ободрили всех нас! Ожидаются скорые подкрепления, и с их помощью, конечно, мы сможем победить в этой войне. Эти известия обрадовали и меня, конечно! Надеюсь, что вскоре смогу вернуться под отчий кров и навестить тебя, моя дорогая. 10 февраля 1810 Как я ранее и писал, после побед в Австрии нам прислали подкрепления. Англичане отступили, а испанцев мы почти окончательно разбили и можно сказать загнали в море, на самый юг полуострова. Но на душе у меня неспокойно, и дело не только в том, что даже в завоёванных областях продолжается упорное сопротивление — что за упрямые люди! Солдаты принесли странные вести, милая сестра моя. Ранее и до нас доходили слухи, что после развода наш император сватался к сестре русского царя и к австрийской принцессе Марии-Луизе. Но теперь говорят, что он отменил свои брачные предложения и сватается к неизвестной доселе немецкой принцессе, имеющей куда более древние корни. Мы смеялись над этими нелепыми сплетнями. Какую еще принцессу могла родить невежественная германская земля? Принцессу, способную прельстить нашего венценосного императора? 3 марта 1810 Кажется, слухи оказываются правдой, дорогая сестра моя. На днях прошли празднования по случаю женитьбы нашего императора на германской принцессе. Праздновали даже в наших частях, несмотря на всё ещё продолжающие нападения герильяс. А вскоре пришло известие и о том, что наш Наполеон короновал свою новую жену как императрицу. Несмотря на это, она всё ещё остаётся для всех персоной таинственной. Не могу припомнить ничего из слышанного о ней, что не походило бы на досужие выдумки, однако все, кто видел её даже издалека, одним глазом, сходятся в том, что она необыкновенно красива. 26 мая 1810 Дорогая моя Эмилия! Я уже так долго не писал, но не забыл о тебе, нет, нет! Столько событий произошло за это время, и к моему сожалению, слишком многие из них были странными и пугающими. Несмотря на все достигнутые успехи, несмотря на всю пролитую нашими солдатами кровь, мы оставили Испанию, оставив силы, по слухам, довольно незначительные. Лишь спустя время я узнал, что мы направляемся в Кале. Наш поход был тороплив, быстр и изнурителен. Я помню, как в одном городке, через который мы проходили, схватили большую группу повстанцев. Видел, как их вели на расстрел. Я, признаюсь честно, с малодушным облегчением думаю о том, что ни разу ещё не попал в расстрельную команду, и надеюсь впредь никогда не попасть. Один из них, разбитое лицо мешало разглядеть, но он казался совсем молодым, развернулся к нам и закричал что-то, пока его не заставили замолчать ударом приклада. Я не понял его, ведь всё ещё почти не знаю испанский, но одно слово запомнил. Bruja. Его можно назвать ругательством, но буквально это слово переводится как «ведьма». Тёмное порождение ада, ищущее детской крови. Я узнал это из рассказов сослуживцев, которые больше общались с местными и щедро делились с нами их жуткими небылицами. Не знаю, почему, но эта сцена глубоко впечаталась в мою душу, и мне до сих пор тоскливо и тревожно, когда я думаю о ней. Когда мы ступили на благословенную землю Франции, сердце моё не успокоилось. Повсюду я замечал вещи пусть незначительные, но тревожащие. Все люди, которых я видел, будто несли на себе печать скрываемого страха. На улицах деревень и городков, через которых мы проходили, почти не было детей. Новоприбывшие солдаты рассказывают странные вещи, будто жуткие чёрные во́роны, как свита, всюду следуют за императрицей. А пустые глаза новых офицеров! На церемонии приветствия они все грянули: «Во славу нашей Императрицы!». Все наши — старые — стояли, как громом поражённые. Сейчас, когда я пишу это, мы переправляемся через Ла-Манш. Через крохотное окошко в трюме видно лишь серое, мрачное море, из-за тумана не видно не только горизонта, но и прочих кораблей нашей армады, а над водой порой пролетают чёрные во́роны. Моряки говорят, эти бестии буквально облепили корабль. Не мешают, но не улетают, сколько ни прогоняй. 22 июля 1810 Наши новые офицеры… Видела бы ты, как они сражаются! Впрочем, нет. Я не хотел бы, чтобы ты это видела. Я и сам бы предпочел этого не видеть. Несмотря на все годы, что я провёл на службе, это зрелище оказалось слишком тяжёлым испытанием, и до сих пор является мне в кошмарах. Расскажу лишь об одном случае, которому стал свидетелем, и который, несмотря на свою, казалось бы, незначительность, ещё одним тяжёлым камнем лёг на моё сердце. Это произошло вскоре после того, как наши войска заняли Лондон. Обстановка стала достаточно спокойной, чтобы солдатам разрешили выходить в город, пусть и не поодиночке. Я воспользовался этой возможностью в числе первых, надеясь, что это хоть немного отвлечёт меня от тягостных мыслей, но вышло всё наоборот. Город словно вымер, такой гнетущей тишины в месте, где живут десятки тысяч людей до того невозможно было представить. Однако, кроме многочисленных патрулей и блок-постов люди всё же встречались. В один момент наше внимание привлекла небольшая группа, стоящая на берегу реки неподалеку от Тауэра, сурового и древнего вида крепости, как мне рассказывали, одного из оплотов последнего отчаянного сопротивления. Их было человек десять, мужчины и женщины всех возрастов и сословий. Проследив за их взглядами, мы увидели картину, потрясшую меня. Стая воронов, тех самых, что следовали за нашим войском всё это время, кружилась, как огромная воронка, в тишине, лишь изредка нарушаемой резкими вскриками. А приглядевшись, я увидел, что они медленно, методично убивают других воронов. Те отчаянно пытались отбиться или хотя бы сбежать, но их загоняли, как охотничьи собаки зайцев. Не знаю, как, но было видно — они с теми, что пришли с нами с континента, ничего общего не имели. Все мы тогда стояли и смотрели на это ужасное и печальное зрелище в молчании. А когда последний ворон упал в усыпанную чёрными перьями реку, кто-то из тех англичан, что наблюдали вместе с нами, разрыдался. Один из мужчин повернулся к нам закаменевшим от горя лицом и сказал на самом ужасном французском, который я когда-либо слышал: — Пока в Тауэре живут вороны, Англия будет стоять. Надеюсь, вы сейчас довольны. Мы могли посмеяться над этими людьми. Мы могли известить ближайший патруль, чтобы их задержали, и более того, имели полное на то право — это вполне походило на незаконное собрание. Но, все как один подавленные увиденным, мы молча удалились. Никто не нашёлся, чем ответить. Пожалуй, я не буду писать ничего более, дабы не огорчать тебя, сестра, подробностями того, на что способны слуги нашей новой императрицы. Англия пала. Я должен радоваться столь быстрой и блестящей победе, но не вижу в происходящем ничего радостного. Кажется, не один я чувствую это, но никто ничего не говорит. Все боятся, но не могут точно сказать, чего. (Далее записи сделаны как будто в разное время, куда более неровным почерком, указывающим на большую спешку, либо на исключительное душевное волнение автора) 28 августа 1810 Мы вернулись на родную землю. Здесь нас снова, как и по возвращении из Испании, встретили восхваляющие императрицу. Я недавно видел её, сестра. Ты помнишь, конечно, о моём недуге, который я скрыл, чтобы попасть в армию нашего доблестного императора — я не различаю красный цвет, но, как говорили, платье на императрице было именно красным. Мне она не показалась такой уж прекрасной. Да и к тому — буду честным — она оказалась женщиной совсем не во вкусе Наполеона. Надеюсь, письмо мое не попадет в чужие руки. Я и без последнего написал достаточно, чтобы меня сослали куда-нибудь в колонии, а то и что похуже. За поношение на императрицу могут и прогнать сквозь строй. Сам я таких случаев не видел, по счастью, но слышал не раз. Теперь уж не знаю, чему и кому можно верить. Из последних новостей: императрица занемогла, по подворотням шепчутся, что это из-за того, что ее высочество обнаружила у себя седой волос. (Прости, милая сестра, я не думал, что письмо мое будет посвящено этой женщине! Но, видать, в ней и вправду есть нечто такое, покорившие нашего победоносного). В столице атмосфера гнетущая. Императрица выходить перестала. Император с наступлением ее ипохондрии будто утратил волю к жизни. На Елисейских полях затеяли стройку. Объявлен конкурс среди архитеторов на самую высокую и величественную башню. Не нравится мне это, сестра. Как и не нравятся множащиеся слухи о пропажах юных девушек в предместьях. Мне остаётся лишь успокаивать себя тем, что по крайней мере ты, некогда самый родной для меня человек, находишься в безопасности от всех властвующих над нашей землёй злых сил. Остаюсь всегда любящим тебя братом, Антуан.