Вожделение

      Зыбкую тишину необитаемого острова нарушал шепот волн, лениво лижущих берег. Подобно следам поцелуев на коже, на песке оставались пенящиеся следы. Манящий шёпот прибоя доносился снаружи палатки, ветер заставлял полотнища брезента трепетать. В эту безоблачную ночь высоко в бездонном небе можно было ясно различить серебристый диск и его отражение - зыбкую дорожку, уходящую к горизонту. Тусклые лунные блики покоились на острых скалах и обрывистых утесах, о которые с шумом разбивались рокочущие волны. Белесый свет окутывал маленький клочок суши, затерянный в объятиях Индийского океана.       Окутывал он и палаточный лагерь Наутилуса, где моряки, уставшие и изнуренные, восстанавливали свои силы. Долгожданный день на острове стал настоящим испытанием. Охота, дрова, костры, поиски съедобных кореньев, и все это под палящим экваториальным солнцем - задача не из лёгких. Команда субмарины, несомненно, привыкла к морю, к его капризам, к жизни, зажатой между стальными переборками. Они ели рыбу на завтрак, обед и ужин, дышали запахом солярки и металла, спали под монотонный гул турбин. Но стоило ступить на твердую землю — и даже самые стойкие моряки преображались. Грубые, закаленные мужчины вдруг начинали смеяться, как мальчишки, хлопать друг друга по плечам, с жадностью вдыхать ароматы суши — нагретой хвои, травы, песка. Земля, даже такая дикая и недружелюбная, дарила им что-то, чего не могло дать море: ощущение прочности, устойчивости, дома.       Песок, ещё днём хранивший жар солнца, остыл, и единственный бодроствовавший матрос в лагере крепче кутался в старое тяжёлое одеяло. Сырость острова проникала под ткань и пробирала до костей, но не в ней была причина его бессонницы.       Растрёпанные волосы юного изобретателя беспорядочно рассыпались по старой походной сумке, служившей ему подушкой. Очки, поцарапанные в бесчисленных переделках, лежали в углу палатки, бережно укрытые кепкой — Жан всегда делал так, чтобы случайно не раздавить их во сне. Но в эту ночь сон бежал от него, и даже успокаивающий шум океана за стенкой брезента не способствовал ему.       Пытаясь расположиться удобнее, юноша переворачивался с боку на бок на импровизированном матрасе - жестком коврике для пикника. Его шершавая поверхность раздражала кожу спины даже через слой майки. Утром Жан, конечно, скажет Мари, что не выспался из-за книги, которую стащил из библиотеки. Нарочно пробормочет что-то заумное про газотурбинные двигатели, коэффициенты трения или титановые сплавы — что угодно, лишь бы отбить у девочки желание вдаваться в расспросы. Таким же образом он, наверное, солжет и Наде. Надя ...       Произнесённое в тишине имя зазвенело в его сознании, как колокольчик, раскачиваемый морским бризом. Смакуя непривычные ощущения, возникающие при мыслях о причине его бессонницы, Жан повернулся на другой бок и поправил рюкзак. Несомненно, он полюбил Надю в день их первой встречи, полюбил внезапно, как удар молнии в ясный летний день, полюбил мгновенно, со всей необузданной юношеской страстью. Всё, что годами копилось в его сердце — вся нерастраченная нежность, вся страсть, — фонтаном вырвалось наружу. Его неистово влекла таинственная недосягаемая красавица, а ее строптивый нрав лишь сильнее разжигал в Жане желание обладать ею. Красоваться, умничать, писать романтические стихи, выставлять напоказ свою мужественность - все это прежде казалось юноше смешным, но теперь откуда-то взялась сила, толкающая его на самые безрассудные поступки, лишь бы Надя взглянула на него! Подобно самцу альбатроса, исполняющему брачный танец на прибрежных скалах, он демонстрировал свои умения: показывал Наде изобретения, подробно описывал устройство летательных аппаратов, хвастался своими познаниями в физике и географии, даже сочинял баллады! А услышав печальные мечты Нади о поиске родины, Жан тут же пообещал отвезти ее в Африку - предполагаемый родной континент - на собственноручно сделанном самолёте. Вот так первая любовь превратила рассудительного инженера в безумного обожателя.       Но сейчас мысли Жана были заняты иным проявлением его любви к Наде. Как волны надвигающегося шторма, на него накатили воспоминания, схожие в тематике, от которых кровь ударила в виски и заструилась по жилам. Как в лихорадочном сне перед ним уже ясно предстала его возлюбленная в душе, когда они впервые попали на борт Наутилуса - струи воды, обнимающие её смуглое тело, молочный пар, клубящийся вокруг, капли, скатывающиеся с изящных изгибов. А Жан стоял поодаль, затаив дыхание, молясь о том, чтобы остаться незамеченным. Неожиданно всплыл и другой образ — Надя в душном логове Нео-Атлантиса - одежда, прилипшая к телу от пота, обрисовывающая бёдра и хрупкие плечи, её тяжёлое дыхание... Вспомнилась и смущённая Надя на палубе американского корабля, когда порыв коварного морского ветра поднял подол ее юбки, обнажив ноги. Как шли ей тогда эти алые щёчки и смущённое личико!       Эти воспоминания, казалось, всегда таились в темном уголке сознания юноши, но сейчас они вырвались наружу, все сразу и с необычайной силой, будто хлипкая плотина не выдержала бурного потока воды. А прорвало её именно сегодня, когда Жан из любопытства залез на груду камней, окружённую пальмами, и увидел Надю, стоящую по другую сторону. Она предстала перед ним во всей красе, в горячих солнечных лучах, ничем не прикрытая, совершенно обнаженная. Девушка, не подозревая о своем тайном наблюдателе, мирно складывала рубашку, собираясь надеть купальный костюм. Всего пары секунд этого захватывающего зрелища хватило юному инженеру, чтобы лишить себя сна! Казалось, завораживающий образ Нади выжгли на его веках - из головы не выходила ее смуглая блестящая кожа, выпирающие ключицы, округлости неразвитой груди с темными ореолами сосков. Её талия, узкие бедра, колени, утонченные икры, даже щиколотки - Жану казалось, что он сорвал с дерева запретный плод, и теперь не может остановиться, жадно вкушая его, пачкаясь в сладком фруктовом соку. Тут же он вспомнил злополучное утро, когда Электра передала ему и Наде приказ капитана - с сегодняшнего дня спать в разных каютах. О, вряд ли капитан Немо догадывался, что своими запретами лишь подлил масла в огонь! Пытаясь предотвратить излишнюю близость своих подопечных, командир Наутилуса только дал Жану почву для фантазий. Юноша заливался краской до самых ушей, представляя, в чем его и Надю могли подозревать члены экипажа субмарины. Разумеется, наличие подобных мечтаний было смехотворным - Надя никогда бы не позволила даже поцеловать себя, что уж там говорить о чем-то большем. Но сама мысль о том, что кто-то верит в их возможную близость, погружала его в мир грёз, вызывая дрожь под кожей и настойчивое раздражающее жжение внизу живота.       Как и остальные матросы, Жан был донельзя вымотан. Прошлой ночью он не сомкнул глаз, читая энциклопедию, изучая, какие съедобные растения можно найти в этой широте. Сегодня же он весь день провёл в беспощадных джунглях - карабкался по деревьям, ползал по колючим кустарникам, вызывая усмешки матросов. Суровые моряки не искали в растительной пищи - их голодные желудки требовали охоты и мяса. Но разве мог он позволить своей возлюбленной вегетарианке голодать? И когда юноша, исцарапанный, в пыли и песке, протянул Наде два полных мешка корешков и плодов, то получил вполне достойное вознаграждение — безэмоциональное рукопожатие. Да, юноша действительно был изнурен - ноги гудели, мышцы рук тяжелели, но одна часть его тела все же не унималась.       К сожалению или к счастью, святая привязанность Жана больше не могла существовать без примеси похоти. Сегодняшнее зрелище лишь собрало воедино все те разрозненные, трепетные порывы, что таились в нём. Можно ли винить в этом четырнадцатилетнего юношу? Вряд ли.       С опаской Жан приподнял одеяло и смущённо уставился на натянутую ткань своих кальсон. Как он благодарил судьбу за эту уединённую палатку! Ведь боцман предлагал ему место под общим навесом, но Жан отказался, сославшись на любовь к ночному чтению. Никто не должен был видеть его таким — растерянным, запыхавшимся, настигнутым самыми гнусными мыслишками.       Стараясь отбросить стыд, вложенный в него христианским воспитанием, Жан сконцентрировался на томных спазмах внизу живота. И вдруг всё остальное притупилось: шершавое одеяло стало мягким, неровности песка под спиной разгладились, даже потоки ветра перестали завывать так громко. Воздух в палатке, казалось, стал гуще, сердце забилось с необычайной силой, и Жан, преодолев смятение, юрко нырнул рукой под одеяло.       Надя...если бы сейчас она была рядом, он прикоснулся бы к её мягким волосам, провел рукой по смуглым плечам, огладил её бёдра. Они могли бы сделать то, из-за чего капитан Немо запретил им спать в одной каюте. Конечно, не сразу, но Жан несомненно нашел бы к ней подход, и тогда...Рваный вдох сорвался с сухих губ Жана и тут же затерялся в дуновениях морского бриза. Уже сейчас он понимал - на утро, когда Надя придет будить его, содеянное затянет в пучину смущения. Наверное, Жан даже не сможет спокойно посмотреть ей в глаза. Но имеют ли эти рассуждения смысл сейчас, когда все его существо целиком и полностью находится во власти сладкого, мучительного напряжения?       Юноша зажмурился и свёл брови, отчаянно хватаясь свободной рукой за край коврика. Со лба, к которому прилипли несколько прядей рыжеватых волос, стекали редкие капли пота. Грудь резко вздымалась, жар в теле стремительно нарастал. Жан рывком сбросил одеяло, не в силах вынести духоту.       Надя... Статичный образ обнаженной девушки с купательным костюмом в руках, который Жан представлял все это время, сменился мелькающей чередой кадров. Кадры эти были похожи на небрежные зарисовки развязного художника, изображающего объект своего обожания в дразнящих позах. На каждом воображаемом рисунке была изображена Надя во всевозможных откровенных ракурсах - здесь она купается совершенно нагая, тут, стоя в душевой, робко прикрывает грудь рукой, здесь лежит в своей каюте в одних только корсете и панталонах, а вот тут ласково распахнула объятия, сидя на кровати в пеньюаре.       Небрежные поступательные движения участились. В попытке сдержать жалобные всхлипывания, Жан до боли прикусил губу. Образы беспорядочно метались в его сознании. Подобно струнам, натянулись мышцы. Колени задрожали, тепло собралось в огненный шар внизу живота. Юноша едва успел задрать майку, прежде чем громко хмыкнуть и выгнуться в пояснице. Мир вдруг сузился до вспышки и тут же расширился до бесконечности. Бархатные волны наслаждения медленно разошлись от таза к кончикам пальцев, когда несколько белых капель упали Жану на живот. Тихий бунт плоти одержал над ним победу.       Жан запрокинул голову, пытаясь восстановить сбившиеся дыхание. Тело медленно остывало, растекаясь в томной истоме. Мысли таяли одна за другой, оставляя после себя смутную, блаженную пустоту. Ленивым движением Жан потянул на себя край одеяла и вытер живот - теперь на коже осталась только липкая плёнка, напоминающая о миге сладостного падения. В палатке стояла духота, и юноша медленно, подобно ночной змее, выполз на остывший песок.       От дуновений прохладного ветра на разгоряченной коже проступили мурашки. Жан неспешно огляделся: рядом, озарённые лунным светом, стояли его ботинки, а чуть поодаль, всего в трёх шагах, располагалась палатка Нади. Он устремил взгляд туда, где отдыхала его неприступная возлюбленная, и сердце сжалось от щемящей, тоскливой нежности. Есть ли у него хотя бы шанс завоевать холодное сердце упрямой красавицы? Сможет ли он найти к ней подход? Что будет, когда их приключения на Наутилусе закончатся? Уйдёт ли Надя так же внезапно, как и появилась в его жизни?       Ответом на меланхоличные вопросы стал тихий зевок. Тело Жана, наконец обретя гармонию, настойчиво требовало отойти ко сну.