|Умерщвление|

«По-настоящему насладиться спокойной и неувядающей красотой можно только в счастливых снах, однако наш мир лишил себя такой возможности, в угаре идолопоклонства утратив драгоценный дар детской чистоты и невинности.»       Неспешно покачиваясь, казалось, в такт еловым ветвям, Джон Уорд продвигался вперёд. Подставляя лицо тëплому воздуху, прислонившись холодной щекой к дулу дробовика, он уходил все дальше, глубже в лесную чащу. Прохладный металл напоминал о том, что пастор по-прежнему жив и не закончил начатое. Джон успел выучить важный урок, который преподал сам себе, и чьим грузом был обременëн: пока экзорцизм оставался незавершенным, ему не будет покоя.       Под осторожными, но тяжёлыми шагами прогибалась рыхлая почва, хрустели подгнившие листья, попадались мелкие шишки, белесые кости. Влажная от недавнего дождя мертвая кора, вдавливаемая в рыхлую землю, болотом затягивала вниз, как бы не останавливая от неминуемого, поражающего воображение ужаса, что скрывают за собой лесные закулисья.       Джон противился невольной мысли о том, кому принадлежали те самые кости до того, как они находились под живой и горячей плотью, а вместе с тем, Уорд противился нервозной, будто змея, мысли, представляя себя браконьером, заискивающим, чем бы поживиться.       Эми не лиса или олень. Она — живой человек. Вернее, когда-то являлась таковой, а сейчас… Одержима. Воистину, человеческая сила и слабость кроется в незнании. Джон не знал того, чем стала юная Мартин, как не ведал, что же притаилось за любой из ближайших елей, поэтому он перехватил дробовик крепче, прижав ближе к себе, прислонил к кресту, более не позволяя себе подобных вольностей.       По мере того, как пастор уходил дальше в лес он замечал, как количество костей неизбежно увеличивалось, а ели становились теснее с каждым пройденным шагом.       Кроме бесформенных теней, кои Джон выхватывал где-то на самых уголках глаз, существовало нечто гораздо, гораздо хуже истонченных коряг, схожих с иссохшими человеческими конечностями под натиском обезвоживания и приклонного возраста. Хуже леденящих душу воплей, между животными и человеческими, на грани, где невозможно определить источник и направление звука.       Тем самым худшим было остаться совершенно безоружным. Одна малейшая ошибка и Джон — покойник. А с него достаточно ошибок. Но побывав в этих окрестностях хоть однажды навсегда запоминаешь, что здешние флора и фауна не станут церемониться с названными чужаками.       Воздух наполняло хвойным духом, витал стойкий аромат смолы. Сладковатый, он вплетался в редеющие ветви вместе с запахом земли и мха. Чудесные преродные ароматы, омрачëнные, разве что, парой нюансов.       Уорд прислушивался к звукам, ощущениям: Бог не дышал в этом месте, но вздыхало и хрепело нечто извне, чужое, древнее. Оно следило за одиноким пастором с тех самых пор, стоило ему впервые ступил на землю Мартинов.       Во мраке даже обыкновенная собака становится диким волком. Старое дерево делается похожим на осунувшегося старика, белые цветы походят на костное крошево, а обыкновенные листья приобретают мрачные образы свисающего человеческого мяса, сорванного или грубо срезанного. Беда в том, что в лесу темнело чертовски скоро, а фантазии скрупулезно выгрызали себе тропинку-борозды в человечьем мозгу не хуже термитов, расправляющихся с деревом, Однако если термиты способны оставить без тëплого жилья, фантазии же волей-неволей сводили с ума. От них было труднее избавиться.       Наверняка, в светлое время суток находиться здесь уютнее и гораздо, гораздо приятнее, не разгуливай неподалёку последователей культа. «Трава всегда зеленее там, где нас нет», но здесь, что неестественно в это время года, трава вовсе отсутствовала. Вымерла. Думалось Джону, вместе со всеми лесными обитателями.       За всё время пребывания Уорда на этой земле, он не слыхал ни ворчание сов, ни трель дятлов, ни тявканья лис, ни даже рёва лосей. Как странно.       Джон передвигался почти вслепую, иногда выставляя одну руку перед лицом или проверяя ногой землю, чтобы вдруг не утратить опору под собой, чтобы не потерять равновесие, чего сейчас не хватало больше всего. Меньше всего пастору хотелось свалиться со склона случайно оступившись. Он поспешил и опрометчиво забыл прихватить с собой любой источник света. Это было глупо, и почти наверняка могло стоить ему жизни или глаз. В прочим, Джон и без того слеп во многих вещах.       Когда Бог лишает слуха, взамен он наделяет человека острым зрением, когда же забирает зрение — дарует невероятный чуткий слух. Но как быть, если Джона лишили обоих качеств? Как применять скорость реакции? Приходится искать иные, доступные ориентиры: сотрясение воздуха, вздрагивание грунта, чужое рваное дыхание, шелест листьев… когда Бог забирает ясность ума — он обрекает на талант… Ошибаться. В случае Джона Урода.       Пастор готов был поклясться, что густой воздух поглотил и звук его собственного сбитого дыхания, оказавшись в неком вакууме, отрезанным от всего живого.       Как ни странно, животные здесь всё же обитали — Джон неоднократно натыкался на оленей, однако твари предпочитали хранить какое-то странное, терзающее душу молчание, но теперь… Теперь Джон убедился в этом в новый и, надо сказать, лишний раз накликал беду, потому как пастор, стоило ему отчаянно занять голову чем-то, что казалось ему менее опасным, нежели культисты, — так он тот час же наткнулся на устланную свечами поляну. Средь разномастных валунов, нагромождённых в круг, перед Джоном предстало… О, Господи! Ни один самый извращëнный из себе подобных умов не вообразил бы подобную этой картину изощрения над несчастной тварью.       Отче… Они не милуют даже животных! Но почему? Чем бедная, бездушно выпотрошенная и принесëнная в жертву, лиса заслужила мучительную гибель?! Джон издал сдавленный полу-вздох, избегая смотреть на муки твари. Он был способен прервать еë продолжающуюся агонию — в обойме оставался один патрон — но что ещë мог Джон: выстрелить и, возможно, покинуть этот мир следом отправившись в рай, хотя, скорее, в его случае Ад? Вознести молитву? Пройти мимо?!       Когда пастор направил распятие на бурое ослабевающее тельце едва дышащей, боровшейся за существование лисицы — она уже без толку таращитесь на Уорда невидящими, лишенными всякой живой искорки, глазами. От былой ярко-рыжей шёрстки ни осталось ни намëка на чистое, ни свалявшейся, слипшиеся от запëкшейся крови место.       Её лапок более никогда не коснется прохладная трава, ей не пронестись меж елей, подставляя прекрасную резкую мордочку, навстречу хлещущему ветру, не поохотиться, не вернуться к голодающим лисятам, ждущим свою мать с добычей. Если такова жизнь, то Джон Уорд отказывается принимать ее.       Когда пастор закончил с молитвой, невинное животное покинуло мир под потрескивание свечей. Как есть, в центре не читаемых хитрых символов написанных животной кровью. Она ушла средь холодной ночи, не издав ни единого поскуливания, обессилев. Но сам Джон готов был взвыть волком от напряжения по телу чувствуя, как раз за разом в нем заиграла собственная искра. Но не вера.       Невесть откуда взявшийся, порыв ветра в одно дуновение убил огоньки свеч. Обезумевшее сердце рухнуло куда-то на землю — в кромешной тьме Джону его никак не нейти где оно там трепыхалось. Дыхание перехватило, и казалось, Джон дышал ледяными капельками пота, что проступили на лбу. На мгновение пастор решил, что пропал. Сломался, точно безжизненная, тонкая корка весеннего льда под давлением событий, натиском погодных условий.       Молниеносно и удивительно уверенной рукой, Уорд наставил дробовик в сторону предполагаемого источника движения. Казалось, его собственные, натянутые мышцы, напоминали борозды на коре деревьев, а тишина сделалась громче выстрела.       Джон напомнил себе, что у него всего один шанс.       Происходящее напоминало удушье во время кошмара, от которого не по силам проснуться, словно дьявольский промысел, а декорации поражали любого неискушённого зрителя. Не важно, на что был похож этот Ад наяву, потому как Уорд оказался в почти беспомощном положении, и всё ещё не загнан в угол, не безоружен, всё ещё жив. Но умереть — страшно.       Джон вдруг с абсолютно трезвым рассудком понял, что остался наедине с одержимой девушкой и кем-то, чем-то чужим.       Всё в порядке, он справится, его глаза постепенно привыкают ко тьме.       Звезды осыпались с ультрамаринового неба солью, как соль на всё ещё не затянувшуюся рану. Белые искорки падали до тех пор, пока безлунное и бесконечное пространство не отпустило, не темнело сделавшись лакричным, не оставив одну последнюю, самую тусклую звездочку. Полярная звезда зловеще мерцала, единственная, с неестественно красным, почти что вишневым цветом. И запах. Отчётливо запахло приторным, коптившейся кожей, жжеными волосками.        Успеть выхватить образы взглядом, услышать тихие щепотки и успеть нажать на спусковой крючок прежде, чем Джон бы воссоединился с Создателем. Спасти Эми. Именно те сны представали перед ним. Теперь всё предстало наяву, словно сойдя со своей киноплёнки.       Как бы поступил отец Гарсия? Помянул бы всё лихом, осыпал сквернословием и сплюнул, хромая, удалившись прочь. Чем он слабее?       Джон нервно пожевал губами, вот уже собираясь круто развернуться, однако так и застыл в немом оцепенении на грани между тем, что у людей принято называть безумием и неким неподходящим благоговением. Он онемел.       Треск ветки в одно время с его собственным шагом, стал точно удар обухом по темени, показался грохотом салюта в герметичной комнате.       — Эми?       Эми (насколько покажется проявлением малодушия со стороны Джона отступить шаг назад, созерцая червоточину вместо её лица?) вернее то, что от неё оставили культисты, вдруг слабо вздрогнула в плечах и хихикнула, или захрипела — не важно. Главное — Мартин шелохнулись по направлению к пастору, который терялся в выборе: схватиться ли ему за распятие, либо же за дробовик. Свисающие, измазанные и спутанные тëмные пряди когда-то блестящих волос комом спали на избранные плечи. Джона чудом не разобрало изнутри, он виновато опустил глаза, но не смел опускать веки.       Когда красная полярная звезда, мерцая, потухла, будто перегоревшая лампочка, Джон шагнул навстречу черноте. Вместе с тем, вновь вспыхнули ритуальные свечи. Их янтарный свет отбросил отблеск на дробовик, раскуроченные деревья, чьи стволы изогнулись так, словно ощущали нестерпимую боль, на бурые спутанные лохмы, сутулый, изувеченный женский силуэт под одной из елей. Обезличенное месиво, некогда бывшее красивым лицом, сейчас стал ликом агонии. Пастор опустил дробовик:       — Наконец, я нашёл тебя…       Догорали и плавились, словно бы оплакивая жертв бесчеловечных деяний культа, свечи. Никогда не исчезающие звезды, себя ярче прежнего, освещали смоляное небо. Их всё же не стало, как только Джон Уорд захлопнул багажник машины над головой Эми Мартин.