Пролог.

      Маленькая каморка была заполнена спёртым воздухом из-за давно не прочищавшейся вентиляции. Белые стены, сероватый пол, уже имевший на себе следы от испачканных ботинок, и одинокий стол — пустой, будто только из магазина мебели, и кристально, до блеска чистый, будто ни разу не чувствовавший прикосновений даже пылинки.       Следы грязи в виде отпечатков от обуви вели к стулу, стоявшему почти впритык своему «старшему товарищу». Там они закрутились, были натоптаны невпопад и несколько раз размазаны теми же ботинками. И вот, ещё одним движением ноги, кучка следов подверглась размазыванию по плитке.       За столом сидел молодой парень… По крайней мере, по документам он мог себя таковым считать. Синяки, не пойми откуда взявшиеся морщинки, запылённые и грязные блондинистые волосы, с которых сползла зеленоватая краска для волос — всё придавало ощущение, что его возраст на 10 так значений больше, чем прописано в удостоверении личности. По виску только недавно перестала течь кровь, толстым ручейком застыв на его израненной, грязной, словно постаревшей на глазах коже, по соседству с другими кровавыми следами по всему лицу. Зрачки должны быть красными, но они потускли, а от наполовину прикрытых век ещё и прикрылись тенью. Они уставлены в никуда, в пустоту. И этому человеку сейчас нет дела ни до духоты в помещении или до чувства жжения по всему его телу.       В довесок к его побитому, некогда живому лицу шла его порванная и в нескольких местах сожжённая куртка, мало походившая на прикид «папенькиного сыночка», коим юношу можно было назвать, едва глянув на имя его отца. Под ней — Имперский комбинезон. Весь чёрный, с розоватыми полосами, обозначавшими его официальную профессию — обычный мелкий бухгалтер. Из облегающей и элегантной формы, один в один похожей на одежду любого другого обычного гражданина Империи (кроме цвета полос в соотношении с другими рабочими сферами), она превратилась в едва различимое тряпьё, будто несколько раз перемолотон в автоматическом мусоропроводе и бесхозно пролежавшее в грязи не одни сутки. С одного взгляда и не поймёшь, какой же ещё профессии, не считая официальную, принадлежал сидевший за столом парнишка, если бы не свободной формы куртка поверх комбинезона, которую обычные жители Империи носить не могли.       Вдруг тягомотную тишину разорвал вроде бы и тихий, но почему-то до скрежета в зубах противный лязг двери в комнату допросов. Свет наконец полностью подали в потную каморку вместе с включившейся вентиляцией, разогнавшей застоявшийся воздух с отдалённым гулом и хоть немного прояснившей потерянный и глухой разум юнца за столом. К парню присоединился другой мужчина, носивший такой же имперский комбинезон работника бухгалтерии, как и его молодой собеседник, однако поверх шёл длинный чёрный плащ с оранжевыми вставками по всей площади — отличительный признак Главного Секретаря Империи, правой руки верховного управляющего полицией. По просьбе вошедшего, любые другие физически присутствующие представители сил правопорядка удалились, дабы не мешать ведению допроса.       Дверь с таким же тихим скрежетом закрылась, оставив парня с новообретённым «собеседником» наедине. До боли знакомое вытянутое лицо, круглые очки, зачёс волос направо, пара морщинок, обретённых за годы его службы на посту Главного Секретаря. Он выглядел нервным и в какой-то степени печальным, как врач, пришедший к обречённому на смерть больному, а не как страж порядка, желающий побеседовать с дебоширом. Впрочем, после произошедшего за пару дней, «дебошир» — одно из самых мягких прозвищ, которых можно дать парнишке за столом.       — Говорят, — начал внезапно юноша, заставив нервничающего Секретаря вздрогнуть, а после короткой паузы на небольшой вздох продолжил, — это Ваше последнее дело, Господин Секретарь.       И без того печальный взгляд «взрослого» нахмурился сильнее от холодной иронии в голосе паренька, проявив на лице мужчины ещё больше морщин. Второй как будто и не ждал от него ответа, не почтив госслужащего даже коротким взглядом исподлобья и лишь продолжив тихо сидеть, уставившись на стол.       Секретарь коротко вдохнул и выдохнул, стараясь набраться воли для дальнейшего разговора, который точно будет не из приятных. Поправляя очки, мужчина аккуратно уселся напротив юноши за столом, положив перед собой старый добрый блокнот и ручку — все атрибуты классического детектива, неизбалованного прелестями своей эпохи. Он собрался с мыслями и поднял взгляд на своего «подопечного», морально готовясь к долгому разговору.       — Я… рад встрече, Кавински, — неуверенно проговорил Секретарь, надеясь увидеть своего старого знакомого за стеной всего того, что произошло вокруг юноши. — Не думал, что наша последняя… «деловая» встреча будет… такой.       — А уж я-то как рад, Гиллиган, — сухо, со слабым смешком отозвался Кавински, чуть кивнув головой. — Этот мир, оказывается, ещё способен удивлять.       Его затуманенный взгляд всё-таки понемногу поднялся на старого знакомого, и парень даже чуть приподнялся, дабы облокотиться на стол и быть чуть ближе к Секретарю. Тот коротко кивнул в ответ и постепенно начал допрос, который ему начинать ой как не хотелось.       — Кхм… для протокола, — заговорил Гиллиган, переходя на хоть и шаткий, но профессиональный лад. — Ход допроса полностью записывается на видео и аудио и будет доступен Их Величеству Архонтам от начала и до конца. Попытки борьбы будут пресечены, и какой бы ни был у Вас возможный приговор, он станет гораздо серьёзнее при наличии таковых. Во время допроса Вы имеете право на стакан воды и сопровождение в уборную под надзором сотрудника полиции. В случае попытки не борьбы, но побега, по Вам откроют незамедлительный огонь оружием несмертельного действия и Ваш шанс на помилование или смягчение приговора будет сведён к нулю. Освобождение с допроса даётся лишь после его полного окончания по моему сигналу или с позволения верховного управляющего полиции, всеблагороднейшего Инспектора собственной персоной, если Он найдёт причину для длительного Вашего задержания и выяснения больших подробностей по Вашему делу.       В воздухе витала атмосфера напряжения. Гиллиган старался звучать монотонно, отчего процесс мог больше напомнить непосредственно сам суд, а не всего лишь допрос. Однако Кавински никак не реагировал, лишь опустив взгляд чуть вниз, дабы не нервировать уже нервного читающего по протоколу старого друга. Даже лёгкая, пустая улыбка на краях губ чуть скрасило его побитое жизнью лицо       Секретарь, в прочем, и сам понимал, какая это всё туфта. Все эти протоколы, допросы, будто они какого-то вора уличного донимают… всё это лишь мишура, издержки профессии. Они по обе стороны стола прекрасно понимали, что произойдёт после: и с Кавински, и с Гиллиганом. Свобода. И забытие. Каждому своё.       — Слава… — произнёс Гиллиган, и со вздохом закончил уже так надоевшую ему фразу, — Империи…       Повисла короткая тишина. Гул от вентиляции даже в штатном режиме работы стал невыносимо громче. Нервничающий Секретарь сглотнул, поправил очки, и поднял свой взгляд на Кавински. Тот с таким же потерянным, полубредовым видом поднял взгляд на него.       — Т-теперь, когда все нормативы улажены… — начал говорить Гиллиган, — Я, право же, хотел тебя спросить, Кавински.       Блондин тихо хмыкнул и медленно, едва ли не сонно моргнул, будто и не находился на допросе, а на репетиции какого-то постыдного проимперского выступления в детском спектакле, где невозможно ничего воспринять серьёзно.       — Ну что же, — ответил юноша и чуть наклонил голову вперёд, при этом развалившись на неудобном стуле как на барском кресле, — Спрашивай.       — Когда ты… закончил дело, — спросил мужчина, — Когда устранил свои цели и стёр все данные… Что ты чувствовал?       Вопрос был странным, но при этом очевидным. Как-никак, Гиллиган остался единственным, можно сказать, другом Кавински, и в пору ему беспокоиться за ближнего. Блондин потупил взгляд, ухмылка чуть упала с его лица, оставляя лишь фантомную улыбку, которую не каждый мог заметить.       — Я исполнил долг, — ответил он, подняв взгляд обратно на Гиллигана, который, впрочем, не очень был доволен ответом.       Мужчина наклонился чуть ближе, слегка нахмурившись от некого смятения и недопонимания. Ведь, не смотря на произошедшее за последние несколько дней, да что уж там — несколько лет, такого от этого юноши слышать он никак не собирался. Не в его это стиле — долг какой-то выполнять.       — Меня сотрут по окончанию службы, Кавински, — ответил Гиллиган, всё ещё нервно, но чуть смелее, — И ты сам знаешь, что то, что я наплёл про полную запись допроса, — полная брехня. Так что ты можешь сказать.       — И какой тогда в этом толк? — выгнул бровь Винс. Никаких ярких эмоций на его грязном, побитом лице по-прежнему не отображалось, — Меня сюда пригнали лишь потому, что без шума со всем покончить не удалось.       Разочарованно вздохнув, Секретарь облокотился на спинку своего стула. Чуть дрожащая рука стянула очки с носа, и мужчина небрежно почесал глаза, изрядно устав за последние несколько дней.       — Я просто хочу поговорить со старым другом, Кавински, — сказал Гиллиган и надел очки обратно, смотря с тоской на русого ещё недавно подростка, — В последний раз, м?       С каким-то подобием надежды в глазах страж порядка посмотрел на Винса. Ещё пару лет назад неокрепший, открытый, как букварь, парнишка, превратился в одну из самых больших загадок в жизни Главного Секретаря. И ведь он понимал, что могло стать причиной таких изменений, однако всё равно никак не мог докопаться до сути, даже спустя столько времени с тех пор, как его поставили присматривать за ним.       Выдохнув, Гиллиган понял, что мало чего добьётся с уст этого парнишки, парой месяцев назад только покрасившего волосы в зелёный, а сейчас уже выглядевшем, как будто только из канализации вытащили. Секретарь сложил руки в замок на подбородке и притих на пару секунд, думая, что же ему делать дальше. Времени-то выделили не мало.       — Что они тебе обо мне наболтали? — внезапно тишину развеял вопрос Кавински.       Чуть вздрогнув, нервничающий мужчина со вскинутыми бровями посмотрел на юношу. Тот невозмутимо смотрел на него. Своими потускневшими, почти бардовыми, а некогда ярко-красными глазами. Лицо по-прежнему не давало никому посмотреть на его душу, будто непреступная крепость, защищавшая его нутро… А было ли теперь, что защищать?       — Эм… — Гиллиган на секунду потерялся, проморгался и лишь затем подсел поближе к столу, сложив руки на столе и старясь выглядеть нейтрально, — Что ты… ну…       Винс его не торопил, несмотря на весь бубнёж под нос и явное нежелание мужчины высказать всё ему в лицо. Как-никак, нынешний Секретарь — один из вежливейших людей, каких Кавински когда-либо знал. Но долго распинаться нельзя, раз уж появилась крошечная надежда, что его юный друг всё-таки чуточку откроется ему, и на стирание идти будет легче.       — Что ты критически изменился, — начал Гиллиган с наиболее мягкой формулировки, которая, впрочем, уже фактически всё описывала, — Причём, не в лучшую сторону.       — Спасибо, понимаю, — покивал Кавински с сарказмом: очевидно, ответа он ждал другого.       — Ч-что твоё психическое состояние упало в разы, — поспешил исправиться Секретарь, — И что твоя, кхм, работоспособность… заставляет несколько усомниться.       Гиллиган опустил взгляд на стол, коротко вздохнув и чуть прикусив нижнюю губу. Его бухгалтерский мозг вовсю пытался правильно, но бережно преподнести своему хорошему знакомому то, что о нём думают в правительстве, в народе, да вообще везде. Ведь сам Инспектор Войд написал в блокноте под руками Секретаря: «Уязвим ко мнению на свой счёт». А с рекомендациями верховного управляющего полицией считаться прописано чуть ли не на генетическом уровне каждого госслужащего.       — Ясно… — на выдохе произнёс Кавински, чуть нахмурив своё опустевшее израненное лицо и снова уставившись вниз, скрестив руки на груди и отправившись глубоко в раздумья. Гул в ушах стоял неимоверный после вновь возбудившихся воспоминаний.       Гиллигану оставалось только покачать головой. Что ему было нужно по приказу он уже узнал. По крайней мере, Кавински ответил так, как было нужно. И поэтому мужчина быстро занёс в свой блокнот краткий ответ:       «Исполнил долг».       А большего Войду и не надо от этого отчёта.       — А ещё сказали… — продолжил Гиллиган после короткой паузы, — Что тебя оштрафуют за лишний нанесённый ущерб и отстранят от выполнения обязанностей Наблюдателя. На время, которое Войд сам выберет.       Кавински поднял глаза на Главного Секретаря, исподлобья поглядывая на то, как он что-то там черканул в своём блокнотике. Наклонив голову, Гиллиган стал чуть ближе к Винсу и добавил.       — Дадут отпуск, припишут психолога… — он не знал, стоит ли добавить последнюю деталь, но всё же решился, — И закроют в конспиративной квартире Райана.       Одного только имени хватило, чтобы всё это время прикрытые глаза Кавински раскрылись шире, и чтобы он сам даже чуть привстал. Он молчал. Но на лице всё было написано. Вот она, щель в его психологических стенах, которую так пытался найти Гиллиган.       — Так теперь… — продолжил Главный Секретарь, — Что же ты чувствовал, когда вся эта история наконец закончилась?               Продолжение следует…